Poetry magazine is conceived as a trilingual publication, featuring professional literary translations into English and Spanish for each piece. Unfortunately, the editorial resources are currently extremely limited, and not all published materials are accompanied by such translations. At present, we are working both on new issues of the magazine and on translating already published materials into English and Spanish. We invite readers to explore the original Russian version of this publication.
*
Когда я вывожу туристов из Крутого переулка к набережной, у них включается другой режим видения: кто-то внутренне замирает, задерживает дыхание, кто-то, наоборот, громко, почти смешно охает. Как ни странно, мне это не надоедает. Ситуация повторяется бесконечно, ни один нормальный человек не будет каждый день до сблёва фланировать вдоль этих видов. Другое дело гид, монетизирующий эти ахи и вздохи, эти переключения режимов, но и сам неравнодушный к увиденному, к бесконечному пейзажу, воспроизводящему различия. Сегодня свет один, завтра другой, сегодня ветер закручивает речные волны в обратную сторону, ломает их, а завтра вода почти не движется, как в этой самой песне, спаси Господь советских авторов и авторок с их наивными попаданиями в самую точку. Иногда ты видишь дрожание каждой ветки, блеск каждого церковного креста, а иногда ты силой заставляешь себя смотреть вперёд, потому что с реки дует ветер, ты зажмуриваешься, но продолжаешь выталкивать из себя благожелательное краеведение, тем более ты очень тепло одет в отличие от этих бесконечных москвичей, разжиревших кошельком от нефтяных капель вечно-позднего госкапитализма. Прощаешься, получаешь обратную связь, думаешь, люди-то хорошие, или не очень, но главное — всё, деньги заполняют пустоту кармана, надо идти греться или охлаждаться, набираться собственно жира в ресторане, потому что не хочется идти сразу после, ты слишком возбуждён, нужна дофаминовая пауза, еда, перевести дыхание, наполнить выжженую коммуникацией душу чем-нибудь плотским, тем, что теперь можешь себе позволить, а раньше — раньше ты просто об этом не думал.
*
— Помнишь фестиваль «Стрелка», как в «Рекорде» выкидывали унитазы из окна?
— Не унитазы, а унитаз. Откуда ты знаешь, тебя тогда не было?
— Да, я ездил в Пермь на другой фестиваль. Ухаживал за прекрасной N., денег не было вообще, но был человек ещё печальней и хандрей: убогий поэт Y., в отличие от меня не получивший даже полуплатонической благосклонности, какой-то ползуче-печальный...
— Не повторяйся.
— Иди нахуй… Так вот, ползуче-печальный, некрасивый, но я тогда был смешней, не знаю, является ли это достоинством или недостатком, помню, как у старших товарищей — взрослых мужиков — тоже кончились деньги, мы сели в обратный поезд в дождь, ели майонез, запивали его «Окским».
— Откуда в Перми «Окское», какая-то абберация, контаминация, ты уверен?
— Может быть, хандра была страшная, дождь, Пермь, может быть, зря я не остался в Нижнем, этот вкус майонеза на батоне, нет, уж лучше нынешние рестораны.
— При войне и фашизме?
— Ну они были не всегда, но туристические потоки да, возросли с 14-го года, я, так сказать, бенефициар, прости Господи…
— Так что там с унитазами, брошенными из окна «Рекорда»?
— Да, ещё дом крестьянина напротив, койко-место по триста рублей, это я только слышал, сам не помню, теперь на его месте «Корнер-плейс», дом постхипстера, разбирающегося в кофе и сортах ВПНа.
— Помнишь это видео, где K. и C. голые в «Рекорде» раздают одежду в гардеробе, пьяные и очень конвенционально-красивые молодые люди.
— Да, такое сейчас придумать сложно, один в Cербии, другой в Армении, один слегка такой scuff, зато абсолютно счастлив, если, конечно, счастье измеряется счастливыми постами в фейсбуке.
— А другой?
— А другой важный русский поэт и художник, не знаю, счастлив ли он, вот бы такое же счастье, только без срочной релокации…
— Вот ты какой, и на хуй боуианского элитарно-мейнстримного успеха сесть, и рыбку в ресторане съесть?
— Да, слаб человек, ничего не могу сказать.
— Но вообще это не на «Стрелке» было. А на Стрелке, как сейчас помню, выходит на сцену X. читать, бубнит-священнодействует остранённо, неомодернистски, но с пониманием, как будто Блоку или Гумилёву вазэктомию сделали, а они и счастливы — иначе ведь из тени прямого высказывания не выйти, пусть сперма сухая, но это лучше, чем импотенция. Так вот, он выходит, читает, а за ним человек пять поэтесс прекрасных и с таким же остранением, без пафоса, без прямого высказывания, без надрыва глотки, его, так сказать, тихие клонессы.
— Здесь метафора с вазэктомией начинает проворачивать, тебе не кажется? Да и вообще всё это как-то грубовато звучит?
— Это чтобы не лить елей, не выражать свою любовь бесконечно, чтобы была диалектика, ей-богу, какое-то противоречие, а то ведь это невозможно, как я их всех люблю, и это, так сказать, мой им трибьют, попытка спасти и сохранить, челночным заплетающимся бегом пронести этот пластиковый огонёк подлинности, переснятый на старый кнопочный телефон, опосредованный пиздецом, аберрациями памяти, остранённый счастьем, отчаянием и ностальгией. Следует чётко признать, что мы живём в аду.
— Только я хотел сказать «аминь, Сократ», а ты всё испортил. В смысле, это какая-то цитата?
— Да, перевранная, мне лень проверять, что-то из Хоркхаймера и Адорно.
— С какого ты их цитируешь, получается, ад — это место, где Сократ читает Адорно?
— Да, а тебя не смущает, насколько я хорошо разбираюсь в нижегородской поэтической сцене нулевых-десятых?
— Если так, то что тебе говорит твой демон?
— Демон говорит, что он теперь лирический субъект и не надо путать его с каким-то непонятным мужиком, печатающим сейчас этот текст на экране.
— Банальность.
— Не банальность, а зона предельно прозрачного смысла.
*
Лекция V. на филфаке. Организатор — доктор W., остроумный как Бальзак, но с проворачивающим чувством меры. Студенты сидят с каменными лицами, им невдомёк, что филология — весёлая наука, тем более когда рядом живые поэты из плоти и крови. Впрочем, это не про V., которого пригласили как литературного критика и главреда. Слушать его тяжеловато, но я получаю удовольствие, бесконечно перешёптываясь и ухахатываясь с X. Мы как Бивис и Батхед деконструируем неловкость и наивность лекторской речи, в основном обращаясь к теме телесного низа. К сожалению, студенты так делать стесняются, но скорее им не хватает знания контекста. С этим всё в порядке у S., чьё лицо не просто каменное, это гранитная плотина, готовая вот-вот взорваться под напором праведного гнева. Жилы на её тонком лице напряглись, в глазах ярость интеллектуала, которого непонятно как заманили на второсортный КВН. Кажется, что она сейчас, как в фильмах ужасов, одним движением вознесёт свое изящное маленькое тело на парту, а вторым прыжком в мгновение ока доберется до V., чтобы перекусить ему яремную вену, утопить в крови этот поток старорежимных банальностей. Тем временем, V. намекает, что он не против почитать стихов. Мы с X. переглядываемся. Так и знали, что дело дойдёт до этого дерьма. Дорогой товарищ L., сидящий чуть позади, окончательно легитимирует желание гостя, просит прочитать его «стихотворение про кофе». V. уже на низком старте, в мгновение ока извлекает из кожаной сумки распечатки. Откуда они у тебя, зачем ты их, блядь, принёс, тебя не за этим сюда приглашали?! Но я, конечно, молчу, мне даже интересно. Стихотворение про кофе крепко сделанное, но абсолютно предсказуемое. Пара подходит к концу. Подытоживая, W. с утрированно-спокойным видом произносит: «Главная трагедия в жизни поэта — это несоотвествие между его внутренним миром и внешней реальностью. Однако выход есть — это каннибализм». Я чуть не падаю под стол. Студенты продолжают сидеть — неподвижно.
*
Интересно, где мы ошиблись. Слушаю вопросы интервьюера (Господи, как же приятно пиздеть про себя и близких, даже в критическо-недоуменном ключе) и думаю, где мы ошиблись. Почему поэзия в Нижнем, точнее, поэтические мероприятия в конце нулевых почти иссякли — вместе с публикой и новыми авторами. Или это просто дух времени, динамика рилсов, скорость — тогда ещё не блокированного — интернета, или, может быть, фашистоидная духота реакции, скукоживающееся поле приличных институций? (Хотя по сравнению с днём сегодняшним это было почти разливанное море, иногда подёрнутое хтонической рябью госпатриотизма).
А как было хорошо лет за пять до этого! Только начали — снова — делать вечера, как появились спонсоры. Приходим к ним с X., договариваемся о большом фестивале под кремлём. А они: давайте позовем Нугатова! Нугатова? Под кремлём? Чтобы мат доносился прямо до обкома, где теперь областная администрация? Восхитительно. Но даже тогда мне было слегка страшновато. «Я всему молюсь», — писал Достоевский. А я всего боюсь. Но ни X., ни спонсоры не сомневаются и оказываются правы.
Большой шатёр человек на сто. Много незнакомых лиц. Но большинство из этих лиц пришли на Воденникова. Тот во время выступления забывает строчку про «будущий Alzheimer», ему неловко и смешно, весь шатёр смеётся и умиляется. Небольшая, тающая в пространстве шатра седая фигура Василевского, читающего сухо и отстранённо, он похож на академического работника, попавшего на рок-концерт. Осминкин специально читает лекцию, всё больше замедляясь, растягивая сложные термины, усыпляя зрителей — чтобы потом, нацепив картонную маску Пушкина, взорваться рэпом про Купчино. Он пытается раскачать публику, но та почти не подпевает, то ли офигев, то ли устав от впечатлений. Я в восторге и до сих пор хочу сделать что-то подобное. Представляя Нугатова, я мерзко ухмыляюсь и говорю, что дальше будет материал 18+. Позже местная многопишушая союзписательская поэтесса С. Л. обвинила меня — не называя имени — в лицемерии. Она права, мне было наплевать на детей, присутствовавших в зале. Я хотел перестраховаться на случай каких-то претензий к организаторам. А Нугатов детям-подросткам даже полезен, я в этом не сомневаюсь.
Интервью заканчивается. Я немного опустошён. И в то же время чувствую какое-то удовлетворение. От кафе, где мы сидели, до дома метров двести. Можно вернуться к своим делам. Посмотреть Youtube. Поиграть в компьютерную игру.
*
(из неопубликованного интервью, 2020)
Когда и почему вы начали писать / Каждое лето в каникулы начинал писать роман / В основном что-то, навеянное песнями любимых групп вроде Queen / страдал, уча наизусть какой-нибудь монолог Чацкого / «Я изысканность русской медлительной речи..» / распробывая его на языке, / Бродским, которого теперь читать практически не могу / сайт «Вавилон» / эстетически ломать себя / большое напряжение / я полюбил и живых поэтов / книжки в «Фаланстере» / фестивали актуальной поэзии / деятельность экскурсовода и знание философии / «украдено до нас» / лет 50 назад / инерцию автоматизированной речи / Теодора Адорно / в зазоре между «жизнью» и искусством / цикл или хотя бы текст, деконструирующий / Минина и Кулибина / братьев Свердловых. / сборник «Еврейские ключи» / не получалось убрать пафоc / язык самого Савонаролы / Паоло Гальваньи / «антипорно» / попытка критики культуры / критическим взглядом говорящего субъекта на самого себя / соблазнительно и приятно / Стоит ли касаться политики / напряжённая ситуация в России / провоцирует поэта / аутентичное искусство всегда больше / прямого участия в политическом процессе / Как вы относитесь к поэтам, которых в 15 бросила девушка / прекрасно / А возможно, нет / даже самых наивных и любительских / когда на душе хорошо или плохо? Приведите пример из жизни / тревожный / стресс / много энергии. / Расскажите о перформансе / похоже на религиозный экстаз, серьёзно, а под конец – на жертвоприношение / В чём / Что / ? / мне приятно / способ как-то организовать собственную жизнь / поэтического текста, выкладываемого раз в сутки / опыт некоторого физического усилия / флейтист Иван Бушуев исполнял почти садомазохистскую вещь Штокхаузена / о проекте «Нижегородская волна» / «Нижегородская волна» / В допандемийные времена / принадлежит поэту и филологу ********* ******* / кроме меня / ******** ******* / — это прежде всего ****** *********, **** *********, ******** ********* и **** *******. / сейчас не самые лучшие времена для проведения мероприятий / Как родные и друзья / Папе нравятся мои старые стихи / Мама и новые тексты читает / как вы воспринимаете повседневную жизнь / возможный источник пресловутого вдохновения, лирического импульса / скорее искусство, чем условная «жизнь» / несколько фотографий, которые отображали бы вас / а также одно стихотворение / про веру во всей её мощи и безнадёжности, и про насилие и смерть, и про историю / нравится употреблять слово «нежность» / чтобы на пулях чужих возноситься / господи разве не ты / и никого кроме