Памяти Марты
1.
вид озера без видимой линии сердца
запотевший эллипсоид оставляющий зрение
без ответа прорези для письма желтоватого блеска
острого бумажного ребра возвещающего ране
её будущую форму линию отреза отрыва
ледяного листа от рукописного леса
невидимого сейчас. отсутствие писем живой
связи слуховых следов частотного плеска
объясняется непроницаемостью стенок
этой рассеивающей линзы этого энэло
этой сферы для забавных зимних сцен
придавленных низким небом. сноуглоб
приплюснутый на полюсах полон молчания которое
постепенно вытесняет воздух так и
стоишь набрав дистиллированной воды в рот
посреди сияющего белого зала чувствуя токи
в присосках датчиков. высокие светлые тени
смотрят за тобой снимая показания кристальных приборов
сверху падают крупные хлопья света
не оставляя следов на теле слышен только шорох
самописцев постепенно перестающих дрожать
паучьи лапки замирают и выводят линию
свет медленно гаснет стенки раствораживаются
кругом чёрный космос и северные стожары
издалека доносится лаяние
2.
голос это прежде всего невозможность встречи
ветренные дни подсушат пропитанную гноем
марлю воздуха так и не заменившего собой речь
и он встанет последним искусством и пойдет под конвоем
ветра в ближайший лесок посмотреть в дуло
и лесок вздрогнет и качнется и долго ещё ветки
не смогут разобрать где чья тень. фи́стулы
солнца не смогут разобрать где чей свет
но воздух вернётся и расскажет правду
как ветер повёл его над чёрной ржавой водой
как пришли они к свежему пахучему рву
как ветер скомандовал ему «стой
повернись» как он повернулся а там никого
только мох поднимается на примятом месте
как пошёл он обратно и тёмные огоньки
бежали перед ним отпускающим жестом
и плёлся он и был дырявым белым плетением
невосстановимым хоть вдоль потяни хоть поперёк
волнованием ниток тинок солнечным сплетением
еле дышащим тряпочкой недóткой
это и есть воздух правды так он и живёт
бинтом на форточке москитной сеткой на ране
в нем к утру тяжелеет нежный чёрный творог
его раскладывают по тарелкам сирот
отёчные отчие няни
3.
лёгкое предсмертное лежание земли старуха
впавшая в страшное детство с её длинными
щупающими воздух руками совсем без страха
но с удивленным гореванием как лицо сына
или внучки которых она уже не узнаёт
а лицо дочери или внука как золотой воздух
которого она почти не видит запавший рот
впалые глаза чашечки из которых дýхи
пьют ледяную колу с последними пузырьками
жизни огромные перьевые пальцы
осторожно макающие себя в незримые
чернила и выводящие бесконечные кольца
и петли прощальное письмо из одних о
стеганография грустных лощин лещин щели́н
ледяных мочажин что прочтутся с той
стороны страсть как старость низина как жизнь
смерть как смотреть вечное учебное кино
прозябание ч/б ростка в рапиде выпрастывание
листьев как словоформ морфология тоски но
свет зажигается дочь входит с новой простынёй
обновление неизбежно новый день ещё более
неузнаваемый полный небывалой любви
и ненависти и свиста и трепета и блаженства и боли
входит распахивает небеса растворяет поля
письмá в родной крови
4.
к вечеру тревога усиливается душа холодеет
флегма сгущается в воздухе. замедляет зрение
птица зовёт: «генриетта» с темным усилием клейста
да я помню клеста обыкновенного дорогая лена
говоря это лучше скрестить пальцы вроде клюва
клёста я ничего не помню какие-то обрывки
свисают сухой мох тлен паутина вместо улова
какие-то спутанные гнилые жалобные верёвки
но это тоже красиво как сгусток теней на повороте
тропинки где не хватает фонаря где клякса
закрывает апрельский контекст поправляющий: «в провороте»
и растискивает предельную ясность
линий lines таких длинных и тонких и безлюбых
что не хватит никакого дыхания довести их до спазма
и вся тайна жизни сведётся к паре улыбок
и вся тайна смерти сведётся к дежурным фразам
что тоже прекрасно как любое поражение чувства
его остановленность гандикап калéчность
особенно в контексте большого трагического искусства
в мощном хоре тянущем альтовые клювы в вечность
точность постыдна переживи этот вечер
выйди утром на ж/д пути поковыляй к станции
проверь по дороге как там плодятся черви
в недрах разорванного поездом лося как стансы
рёбер освобождены от речи
5.
собирание всякого-разного в чашечку взгляда
она неглубокая быстро переполняется снова наполняется
всяким подножным сором всем что безвольно рядом
разными печальными личиками невнятицей
жалоб всех этих камешков стёклышек песчинок
диминутивного мусора который легко представить
в любом сочетании и всё будет правдой будет священной
неразделимостью взгляда и попавшей
на роговицу пыли когда поднимется ветер
когда «больно смотреть» станет «болью смотрения»
когда сжавшийся воздух означит: не отвертеться
только лишь отвернуться от голубого терния
воздух сжимается образуя горы на которые
не взобраться никаким вдохом образуя
пропасти в которых никакому выдоху не найти опоры
только сужаться сужаться до черноты абразивной
до последнего трения до последних свéрков кварца
до первых сверчков на южной ночной дороге
до крупных колониальных звёзд с глазами горцев
до полой бьющейся внутри себя рифмы
до полной пустоты чашечки вернувшейся в гончарное
предбытие входящей в огненную пещь
смотрящей в глаза большому огню по-детски дочерне
и выходящей из него всеобщей формой
глядящей вещью
6.
остались только тоска и ненависть и жалость и страх
вот они в своем смешанном лесу шелестят
чёрной листвой словно вынутой из угольной шахты
словно обесплотившейся как фоссилии как отпечатки
просветов древнего солнца. чёрная дементная деметра
бегает по лесу тряся длинными цилиндрическими грудями
ищет дочь пропавшую зимой но не мёртвую
а живую которая возвращается каждый вечер к маме
отпирает кормит даёт таблетки моет.
её путь от станции лежит через лес в полосе
отвода ж/д
в тот вечер дул сильный ветер летел густой
снег вдруг охвативший лицо липкой ладонью она даже
не вскрикнула. в любом пейзаже есть мёртвое тело
как в blowup антониони даже если его нет.
оно задаёт человеческий масштаб меру
древним вещам как человеческий скелет
рядом со скелетом завропода о какая тьма
и глухота как под этой мягкой пятой в юрской тине
о в них и остаться бы на дне этого следа там
в нежной жиже что когда-нибудь станет
углем и в этом угле на тускло блестящем сколе
будет миниатюрный лес который покажется
гигантским если представить в этом пейзаже
фигурку человека терпящего 5-7 по болевой шкале
в начальной школе
7.
растерянное движение тела в месмерическом расфокусе
сверху свисает марля или размокшая миллиметровка
собака фрэнсиса бэкона фосфорная сука
идёт на прозрачных ногах вдоль рёбер ливневки
эта собака повторяется на нескольких картинах
её движение всегда одинаково слева направо
вниз под небольшим углом сквозь какую-то масляную тину
очень медленно широко расставляя лапы когти на лапах
как будто по мосткам над маслянистой чёрной водой
она идёт высунув язык раздвинув брыли
старательной улыбкой но как будто всё стоя
на месте всё там где лучше не останавливаться где пыль
вбита миллионами подкованных сапог
на каком-то шестиугольном плацу где не лучшее место
чтобы какать но если и есть какой-нибудь бог
то это лучшее доказательство его ответственности
за происходящее. в интервью дэвиду сильвестру
бэкон говорит: помню глядя на собачье дерьмо
на тротуаре я вдруг понял вот она точная версия
человеческой жизни и эта версия где-то рядом
с бледно-голубой цвéта наших кишок истиной
мы всего лишь часть мира животных
какое счастье быть частью этого мира ссаной
трясущейся жилкой в его подбрюшье невнятной
растерянной жистью
8.
выше голову смотри на белые взбитые облака
разложенные до самого горизонта подсыхать как меренги
это всё хуй сравнимо но ты сравнивай смотри как рука сама
выводит всякую чушь например «маренго»
смотри как посвёркивает чистой воды поднос
на котором они лежат идеально гладкие снизу
хочется их лизнуть слизать с них пепельный купорос
тени распечатать присланную в конвертике слезу
выронить её а на нём на крылышках его начéркать
как эмили д. маленькое непереводимое стихотворение
всё в заглавных буквах закинувших головы чтобы чирикнуть
имя своё след карандашика-терния
и ты закинь слушай как нарастает звон
в этой натянутой до посинения коже
как бьётся в ней сердце счастья и ужаса стой столбом
больше тебе ничего не поможет
ты только буква букашка на конверте из-под письма
прочитанного наискосок одним голубиным глазом
и брошенного в комод но эта голубизна
вдруг открывет все его ящики разом
нет ничего глупее чем вылупиться на
эти меренги посреди ебаного аустерлица
но ты вылупляйся смотри как начинается тишина
как на лету становится песней птица
как заканчивается мир
9.
что в детстве притягательней смерти вернее не
самой смерти а её говоря языком криминалиста
внешних признаков: разложения кишения скелетирования
(последнее кстати ещё и способ обработки древесного листа
до состояния кружева) тельце крота на муравейнике
стадии распада падали (интерес бодлера к этому objet
этому предмету кстати совершенно детский: на прогулке
с объектом желания увидеть её уже
по ту сторону тела беспредметной абстрактной
сочащейся страшным материнством). кишение
роение могучий образ единства: страдного
растворения единицы среди полной тишины
полной неостановимого хода жвал и рыл
полной шорохов и потрескиваний и мелких фрикций
полной тяжёлых запахов открывающих силу
родства с землей почвой дёрном силу традиции
чувствовать родину как землю в которую вгниёшь
в которую ты как бы уже вгнил при жизни
в чудовищном симбиозе вроде шов/вошь
не оторваться не оторвать глаз не избыть
запаха так и стоишь семилетним скелетиком
над этим без-óбразом дрожишь как лист
от ужаса отвращения и желания смотреть на эти
труды эти смены этих смиренных чистильщиков
и знаешь: ты не один на свете
10.
что я пока ещё помню в ощущениях? сладкий запах
из ушей и колтуны тонкой шерсти за ушами толщину
передних лап и порыжевшую белую шерсть на лапах
между подушечками и плоскую спинку
с «пробором» от которого шерсть расходилась по бокам
лысоватый живот в пятнышках горячий под
моими губами твой объем и вес привычный моим рукам
хоть ты и набрала три лишних кг в последние полгода
от преднизолона. ещё почти физически тактильно
помню твоё желание показать мне что
у тебя всё хорошо что ты всё ещё сильная
что ты владеешь своим тельцем что
ты не умираешь но в середине этой элегии
ты умираешь под нашими руками
белая жидкость заполняет твоё сердце
тебя увозят на белом столике за белую дверь
и сжигают в огромной печи вместе с
такими же биологическими отходами
и теперь ты там за огненной рекой где с
воробьём катулл и державин с
ласточкой и ходасевич с мурром и всё это
жалкое беспомощное банальное моё желание
думать что ты там а я здесь но есть только
рифмы оттаявших звёзд
и этот виляющий хвост