Мне странно думать, что вот, наконец, и обэриуты, вослед многим своим предшественникам и последователям, претендующим на бессмертие, теперь тоже обрели свой музей. У них ведь всё не как у людей. А здесь традиция берет своё, вопреки всем попыткам её сломать.
Музей — слово откуда-то из античности — означает святилище, храм, место камлания. Но Храм и Хармс, на первый взгляд, довольно сложное сочетание, хотя оно и рифмуется благозвучно. И только если допустить постироничный подтекст, тогда всё встаёт на свои места. Молебен по святому Хармсу уже не будет выглядеть художественной экзальтацией.
Также и с Введенским. Да, кругом возможно Бог и всё, что ему сопутствует, но всё же отметим, что музей, в первую очередь, — место сохранения, если не мумификации, исторически и культурно значимого, а потом уже реализация творческих интенций и задач.
В наши дни музеи меняют свой статус ординарного учреждения культуры на право самим выступить отдельным арт-объектом или инсталляцией. Стать приглашением к игре на тему классического монумента. Оказаться для кого-то неведомым «посланием в бутылке». Главное, что в любой модели музейного пространства смысл состоявшегося, укоренённого в нашем сознании явления должен легко считываться. С ОБЭРИУ это сделать непросто, здесь требуется иная оптика, другая репрезентация.
Всё зависит от личности, подлежащей музеефикации. Вот, скажем, Бродский — идеальный пример органичного перетекания живой повседневности, увенчанной поэтическим духом, во вневременность вечности. Бродский грезил Пантеоном, заботился о своём месте в нём, вся логика его развития говорит об этом стремлении к диалогу со временем и с самим собой. Люди, которые «делали биографию нашему рыжему» — пожалуй, лишь они оказались в неведении, что своим возведением барьеров в жизни поэта они тем самым и закладывают нулевой цикл будущего музея. Но это случай Бродского. Иное — чинари.
Теперь уже хорошо известно, как судьба каждого из обэриутов, вестников, чинарей, проходя все степени испытаний, вызревала в поле высокого напряжения, да так до конца и не созрела, по причинам и следствию, в прямом значении этого слова. В том стремительном движении, прерванном на полуслове, на бегу, на лету ощущается момент неопределимости местоположения, там и время действует в режиме длящегося present continiuos с весьма призрачными шансами на состоявшийся perfect.
Их разговор с будущим — вот что делает обэриутов заметными сегодня. Здесь акцент на предлоге «с», а не «о». Будущее здесь как равноправный субъект, а не всего лишь горизонт в перспективе. Настоящее поглощало их целиком, не разжевав, оставались только вопросы к будущему. А там ведь всё другое — язык, смысловые связи, конструкции и модальность. Само отношение к предмету, событию, и его трактовка. Полная ревизия устаревших форм.
И вот выясняется, что все эти искания, как говорили в старину, оказываются невероятно современными и созвучными нам сегодня, спустя сто лет.
И разве это не достойно того, чтобы отразиться в строгом музейном формате?
А как же нам не вознести на пьедестал тех вестников, что принесли нам весть?
Тут есть проблема. Сама практика музеестроительства, как известно, базируется на предметном материале. Музей мысли и памяти, где нет ничего кроме оных, рискует оказаться голой фикцией. Между тем, обэриуты делали до обидного мало для сохранения именно материальных, таких важных для истории, свидетельств. Из того, что время сохранило для нас, благодаря, во многом, случайным и счастливым обстоятельствам, представить экспозицию целиком в одном месте нереально.
Наследие ОБЭРИУ фрагментарно, неоднородно, разнонаправленно, имеет разные уровни прикладного значения и восприятия реализованного. Сам факт альянса столь непохожих молодых поэтов вызывает замешательство. Непримиримость Заболоцкого и Введенского у всех на устах, а что могло связывать утончённого Вагинова и развязного Бахтерева? И почему вдруг казак Олейников оказался в одной упряжке с мистиком Липавским? Никто из них не строил планы на бессмертие: архивация и хранение рукописей? — боже упаси!
Всё, что постулировалось ими в 1920-е, не претендовало ни на что, кроме задачи произвести эффект вроде хлопушки. Но, строго говоря, искусство в своей массе — это и есть чередование попыток любым способом произвести эффект, и потому в деятельности этого сообщества не было никакого академического апломба, далеко идущего намерения воздвигнуть себе памятник нерукотворный. Никакого целеполагания застыть в позе увенчанного лавровым венком олимпика.
Все перевернулось вверх дном. Оказалось, у современных музеев спрос на персонажей, при жизни казавшихся фрикоподобными маргиналами. И последние станут первыми. Литературные чудаки примеряют мантии, их произведения обсуждают на научных конференциях. В стране с бессчётным количеством музеев Пушкина на душу населения явно назрел уголок Введенского, чей индекс цитируемости подбирается к значениям самого Александра Сергеича.
Музей в своём новом обличье уже перестаёт быть заветным лакшери-склепом или гробницей с 3D-визуализацией этапов большого жизненного пути имярека, и, выясняется, он уже и не претендует на подобную роль. У него нет фондов хранения и инвентарных номеров, нет подлинных шкафов, занавесок и хозяйских вилок.
Квартиры, в которых когда-то зачитывались поэмы, плелись узоры разговоров, сжигались рукописи в топке печки-буржуйки, — все эти гнёзда творческого свободомыслия такими и должны оставаться. Даже если от них остались одни только стены. Ведь стены тоже заговорят — газетными заголовками, рекламными слоганами, коими оклеивались слоями поверхности.
Итак, представляется, что музей — гнездо, музей — убежище, музей — окно в воображаемое и даже терапевтический кабинет, — всё имеет право на жизнь. Более того, музей — не ковёр, и не гортензия, и без чётко очерченных границ может находиться и внутри нас. При условии, конечно, что тот предмет, которому он посвящён, находит в нашей душе и в сердце отклик.
Очень хотелось бы, чтобы музей ОБЭРИУ в квартире Введенского на Съезжинской именно таким и стал.
7 марта 2026