Антология новейшей итальянской авангардной поэзии в переводах Ольги Соколовой «Стих как исследование» готовится к выпуску в московском издательстве «Носорог».
Эта подборка подготовлена в связи с готовящейся к выпуску антологией «Стих как исследование. Антология новейшей итальянской авангардной поэзии» и охватывает малопредставленное в русскоязычном контексте направление итальянской поэзии, развивающей линию языкового и эстетического эксперимента. Несмотря на историческую созвучность между русским авангардом и итальянским неоавангардом — от идеи «слова как такового» до радикального пересмотра поэтического языка, — их диалог на протяжении ХХ века оставался фрагментарным. В результате значительный корпус текстов, сформировавших итальянскую экспериментальную поэтику второй половины ХХ и начала ХХI веков, оказался вне поля зрения русскоязычного читателя.
Представленные в подборке авторы продолжают и переосмысляют линию неоавангардных поисков, развивая поэзию как форму языкового эксперимента. Их поэтические практики работают на границе нормы и отклонения, соединяя метаязыковую рефлексию с экологическим, научным и философским дискурсами, а также исследуя новые стратегии субъективации в условиях медиа- и исторических сдвигов.
— Ольга Соколова
Андреа Дзандзотто
ДА, СНОВА СНЕГ
«Ты рад, что пришёл в этот мир?»
Ребёнок: «Да, потому что
Что будет со снегом,
и что будет с нами?
Изгибы на льду —
а дальше, а дальше... но сосны, но сосны,
покрыты снегами,
и тянутся к снегу, и до последнего
посреди сосен.
Откуда — сосновый, заснеженный мир,
почему превратился он в крошек-малышек, с духом детишек
почему он стал нами и нашим хламом?
И это — быть собой и экс-собой,
единственно возможным, экс-возможным?
Гёльдерлин: «Мы — знак без значения»:
но где этих линий будет сближение?
Но правда ли это? И что будет с нами?
А ты почему? почему?
И зачем и к чему тут большие объекты
и предметы-причины,
и сиянье и пламя?
Светящийся шар
там, в конце ледяного изгиба,
стихи каллиграммы открытия роскошь, да,
но что будет с соснами снегом
с тем, чего нет и что есть там, внизу?
Нас нет, но снег всё ещё смотрит на нас
и то, что так жжёт
неотвратимо беглец или мёртвый
беглая или мёртвая.
1968 г.
I.
Тот сокровенный блеск
«давным-давно»,
отколотый скалистыми годами
………………………………
Капелью — по холмам тропинкам и садам
и даже в этой тайне, что сгущается
виднеется в иллюминатор Лигонаса —
всё это — чаша, что полна усладой снега
и снежным навыком всё сглаживать, целить,
быть-собой-для-себя тех снегов и тех солнц —
Солнце, робкое от мороза, словно в мольбе:
передышку хотя бы на пару часов, ну же!
часов чистейшего эфира, ах!
такой желанный снег, но лишь на ощупь,
касания, осязания, засады, ликованья —
едва выживает,
но полон решимости вынести всё,
чтоб быть здесь и менять, соразмерить
зелень и пыль, голоса и причины…
Всюду солнце и снег, точка солнца и снега —
блаженная связь полюсов свет-огонь
и «нет» отринутого льда — их свяжет одним пальцем,
а после пальцами и вздохом вздохом поцелуем поцелуем
И самые злобные силы единой судьбы
становятся ласками свадьбами дрожью безмерной
венчающей радость-утрату-и-божества:
здесь гора мегазим 29-го, 54-го, 63-го
и горы, залитые снегом-и-солнцем других мега-зим,
заполнены, тянутся на второй план;
и дети на санках
метко фланируют с горки на горку
с горки размером в три пальца или в три тысячи лет
и все здесь — дитя, что звенит вместе с ними, нетронуто
уже с утра мелькают тени-и-победы …
Забвенья волшебные — сколько вас было,
магический минус
на столбике ниже нуля — и жутко,
и мило — смеются взахлеб — до индиго, до сини,
готовят шершавые, колкие наледью ночи,
что перекличкой кружат — с поля на поле, из года в год.
II.
Нет, ты никогда не предавал меня, [пейзаж]
и на тебя я
излил всё то, чего ты
вечно отсутствующий — вечно вмещающий
не можешь иметь: черноту судьбы / враждебного
облака или вины, вихря водоворота.
Ты, что рассеешь в кулисах / молчании
безразличном
и всё ж сопричастном, что отменяет саму мысль о травме —
ты борешься с последней человечьей
жаждой распада и терзания,
ты, может быть, уже скелет в лохмотьях,
но хватит одного луча, чтоб ты ожил,
ты продолжаешь мне дарить семью
своими семьями цветов
теней тишайших, но
тишиною движимых,
ты раздаёшь, распределяешь нежно
с мягкой небрежностью то благо
идентичности, «я», что вечно-
мнит и возвращается, сплетая
сотни самопримирений: тобой, через тебя, в тебе.
………………………………
Неузнанный, ты вечно впереди как прозрачный экран
иль позади, пролистанный тысячей листьев,
никем не исхожен
так, как хотелось ещё до рождения:
но почему
деспотично-безумно-пустая
тень дистанции
дезидентификации
должна нависать здесь, в изгибах, слоях и
прыжках, и в твоих тайниках?
Но нет. В этом вихре дрожащих весенних цветов
в стремительно мчащих по небу листков поцелуев
коснулся ты — вчера, вчера? — меня?
Заполненная пустота, переполняющие тени за тем,
что было и что будет,
цветы цветы любовно растворённые
в высокой увядающей траве — а снизу, среди яблок
как сны — приметы вечера …
Цветами, чистыми дождями, нежными лунами
воздай нам по заслугам,
немногим, но почти безмерным,
чтоб только с нежностью ты думал обо мне
и в этом обмене мечтами любовью и снами
из этого поместья ЛИГОНАС
из окон-глаз на рубеже небытия,
чтобы навек я распознал тебя, в тебе приняв себя.
III.
Свет, наконец, достигнут,
доступный в своих порывах тайных —
отделиться, отстраниться — однако
дающий жизнь возможному
И всё же как будто бесплотный
так прозрачен, размыт
так отзывчив, знаком
так совсем незнаком
Свет, что ещё предстоит изучить,
в себя влюбляет бездыханно,
но с вышним покоем,
словно дитя иль сестра.
В нём есть действие сил бесполезных
и мудрых,
что расточаются, но сберегаются —
баланс и запас
в ущельях, на склонах
и ветер бесконечных перспектив
тот, что зовёт в погоню,
к порывам новым — и вот
вот — из вечно пылкорадостных окон Лигонаса
нахлынет и уйдёт мгновенья пена,
последняя
безмерной пропасти —
преображённой снами и ночами сновид
сновидными, намёком.
Блуждание, дремота
вдруг, незаметно хлынут через край
ты движешь ничто — и все же ты здесь,
в себя приходишь после каждого
проблемного исхода, каждой
заминки, каждой распавшейся фразы.
Словно всюду
намёки холмов —
пыль чудес,
истончение горизонта,
что порождает больше,
чем есть само, луга,
рождающиеся в волнах пшеницы лентой
и в придыхании акцента.
Листок, летящий одиноко
в даль
в порыве
от бессмысленного центра. В том эксцентрическом
где своего бытия,
вот доказательство всему:
и свет, что жаждет бросить вызов себе же самому.
1998
Лаура Пуньо
ВЫРАЩИВАНИЕ РАСТЕНИЙ
охотник-собиратель
хищная обезьяна,
прыгай:
гладкое тело
словно из хлеба
блестит
выращивание растений
обезьяны пашут поля, без сожалений
кромсают древесину
вокруг прозрачный город,
айдору,
ты не-тигр,
не-бык,
не-тореадор,
а стела,
чёрная стела
жуй осторожно
хлеб с деревом,
хлеб с серебром,
что пронзает твоё
тело стекает
в горло
внутри
идола
боготворит
прекрасное тело серебряный корпус
что жаждет войны
войны кланов
группы мужчин
вокруг богини-
айдору:
ровная местность,
для передвижения,
с деревьями
и водоёмами
тесным кругом едят спагетти
из коробки,
передают истории:
«коробка — это пища, бог/богиня,
память: смотри,
айдору, коробка
была всегда:
если ты
телепат, тело дочери
приди и ешь
спагетти руками
здесь, из коробки,
вместе с нами,
коснись пищи,
что станет твоим разумом и телом»
потом
тебе вживят стимулятор памяти,
привитое тело, тёплое, тёмное
гладко
объёмное
это тело выращивают как растение,
тело айдору, трогай
испачкайся грязью
на юбке из пластика
грязь,
оборотень,
короткие волосы
без аромата
полоска белого
меха в прическе, совсем
под цвет твоих волос:
ты позволяешь себя поймать
айдору не меняет
формы
вот смоковница, белая
роза
ты уложишь её спать
в коробку
слава языку
и коробке,
что хранит твой язык,
айдору
научись движениям розы
ты была выращена
целиком
накрой тарелкой яйцо
дрессируй
обезьяну
она закрывает глаза руками — и яйцо
исчезает,
и так каждый раз,
такова
реальность для обезьяны, которую
будешь обманывать
до конца
эксперимента:
накрой яйцо
тарелкой, она
закрывает глаза
и яйцо остается:
закрывает глаза
закрывает глаза
закрывает глаза, пока
яйцо не исчезнет
это и есть выращивание растений
Из книги «Золотистый цвет» (2007)
***
Внезапно язык умолкает
в руках остаётся
лишь это:
книга обрядов,
эта книга обрядов,
писать её, найти
написанной — так, словно
это часть природы, которой нет
верить ей так, словно
это свидетельство чувств, чего нет
твои пальцы на руке — как солнце,
что вращается в небе,
а не вокруг нас или земли:
если б умел сделать
это, мог сделать это
одними словами,
с их жгучей силой:
ты смотришь, и ослепляет каждый образ.
***
Эта книга, что сделана
из листов, тел и света
экранов, а
дальше — театр,
почти как театр,
по кругу,
ты на трёх деревянных чёрных ступенях,
а остальные — на траве, на простых сиденьях
или вовсе без них,
на траве — простое тело,
у тебя есть только голос,
вращение солнца,
его, твоё движение, ночью
тускло тебя освещают экраны,
время — именно это
и всё-таки — то же самое,
почти ничего не нужно,
чтобы сделать то, о чём мы говорим,
чего ты не сможешь на расстоянии,
и это, по сути, ты не способен себе объяснить.
***
Видишь,
они совершают обычные жесты,
не зная — чего, видишь
— смотри —
тишина, пустота в центре
не что делать,
как?
Они могут спать на земле,
не есть,
свернуться, прижав колени к телу
и сделав скорлупу
из собственного тела, коснись её — она полупрозрачна
и станет прозрачной,
лишь только коснёшься
слово делает это:
освобождает,
разрушает,
и сближает, разве оно не может вернуть из мёртвых? —
говоришь —
запрещаешь —
а может слово объявить войну?
Голос, что тихо шепчет,
тебе на ухо или совсем в никуда,
то, что уже стало правдой
может быть, ты уже знаешь, где ты, что сейчас нет места,
где мы сможем увидеться,
быть,
или это место и есть расстояние,
форма твоего сознания,
нашего,
там падает снег, каждый раз
заметая следы
и говорит
эти вещи-слова,
словно правду, но это не так,
не
слушай больше,
тот самый голос, свой же голос,
повернись и уйди,
забери с собой
любовь или тело или то, что
ты потерял на пределе — ставшее
необратимым — сделай
единственный жест — проникни
под кожу этого слова,
вдохни основу, у тебя есть только
дыхание
у тебя есть порывистый ветер,
что вернулся с окраин — этой земли
других —
где ветер неизбежно утихает,
и речи любви не значат любовь,
а что-то другое — быть почвой,
открытой вечностью
бессрочной,
быть настоящим, что вместе с нами словно тело,
в теле,
в нескольких метрах, и бытием без предела.
***
Сказать что — невыразимое,
когда
ты замираешь у двери запрета:
не переступаешь,
ты знаешь, жест создает святыню.
Снаружи, у входа, с другими — кто
ждёт, кто считает
стебли травы, их много, потому что есть ты —
напиши это:
нет, не с другими, одна.
Так и не сказанное слово я, слово здесь.
***
Мы совпадаем в местоимении,
в имени,
ты,
пространство, что занято им,
то место, что для него в сердце,
чёрная галька кусочек
масла
ближе к рассвету становится легче,
говорит тебе,
что это — солнце,
солнечное божество, боги дня.
Из книги «Имена» (2023)
Винченцо Остуни
3.
(«Язык создает дистанцию между речью и сказанным, вставляя клинья, что множатся, ширятся, пока разрыв не станет несчётным,
а следовательно, неважным; но до поры дейксис должен быть его основанием»). («До поры, — говорю тебе: но до
какой?»). (Ты отвечаешь: «Императивы запускают действие как ключ зажигания»).
Из раздела
14.
(«Разрешены „но“, „если“, — но не „тогда“ —, „когда“, „поскольку/потому что“; разрешены „и“, „где“, „что“, „следовательно“, „настолько… что“;
разрешены „в то время как“, „как будто“, „до тех пор, пока“, „лишь“ и „помимо“;
разрешены аллегории и рифмы, метафоры и сравнения, разрешены
ассонансы и цезуры, разрешена цензура; разрешены паузы, квадратные паузы, суперсегментные единицы; разрешены голоса и звуки животных и птиц,
произвольная релевантность; разрешены, и приветствуются, хуи, жопы, вульвы, сперма, дерьмо, <…>
15.
(«Мы передаём описания фактов, словно бросаем мячи через головы — их ловит напарник, противник», — ты утверждаешь. «По сути, мы не говорим, раз [«говорить»
— парадигма «сказать»; мы даже не действуем словом, сопровождая броски криками, обетами, приказами. Чтоб их поймать, нужно подпрыгнуть, или [внимательно наблюдать
за полётом», — ты продолжаешь. «Результат, безусловно, неточен, и в этом он точен: кто их поймает, тот отвернётся от них и не сможет прочесть высеченную позади историю времени, местное правило его смены»).
Из раздела
2.
(«Исчезать — удел сформированных индивидов, растворяться — типично для твёрдых тел; раздваиваться или распахиваться — свойственно [центростремительных;
нельзя растеряться, если не был слит воедино; высказать себя тысячей голосов, — возражаю я, — значит сказать одно; не сказать
[ничего и всё же остаться одним»;
даже смерть не покидает Истории; эта история — хроника одной неизменной вещи»).
(«Идентичность пуста, — отвечаешь ты, — кроме того: она возможна
[лишь как пустота,
иначе она раскрошится, растает; уже A = A — тавтология,
что говорить, если я = я или я = другой, раз уж на то пошло;
А = А, всё равно, что сказать: “А”, или может быть “А существует” —
но как существует и как
[сохраняется —
это другой вопрос», — ты заключаешь).
Из раздела «Было, увидено»
1.
(«Если это то, что есть, то оно само по себе первично: посланник, — скажешь ты мне, — окаменелость языка, изношенного, грязного, послание, пришедшее [издалека,
что мы не понимаем, — а значит, переводим сами; и если, благодаря изоморфизму, прошлое дойдет до нас, то только так»).
(«Если это то, что есть, то оно само по себе будет после, — говорю я, — „Я бы хотел А“ и „Я бы хотел B“, „Нужно это“, „Вернее, нужно то“, „Начало сегодня ведёт к началу потомзавтра“»).
(«Видишь, два искажения существуют лишь как отражения друг друга, да ещё перевернутые. И ещё: ощущаешь ли ты это долгое знание и ожидание
словно чувство трагического начинания? или как патетичное нарастание?»).
Из книги «Папка» (2025)