ПЕРЕД ВОЙНОЮ И МИРОМ
от переводчика
Витторио Серени родился в городке Луино (Ломбардия), близ швейцарской границы, в семье начальника таможни. Через Луино проходили в Италию поезда из половины европейских столиц, и ритмы детской жизни, учебы, игр, снов и мечтаний Витторио причудливо соединялись с ритмами блестящих континентальных центров, причём исполнителями этого действа были простые и скромные предметы: сетка расписания и стрелка станционных часов. И уже немало времени спустя после переезда в Милан, когда Серени учился в университете, водил знакомство с яркими и интересными людьми, и его жизнь была полна многообразных культурных впечатлений, именно детство, с его особенной атмосферой, решающим образом повлияло на мышление и складывающийся художественный язык молодого поэта. Лейтмотивом и едва ли не главной темой его стихов стал ход внутренних часов, которые лирический герой постоянно сверяет с историческим временем Европы.
Ученик видного левого философа Антонио Банфи, Серени не следовал за большой частью нации в преклонении перед Муссолини, вполне сознавая неправду и безрассудство имперских притязаний, а также моральную и культурную деградацию, которую нёс фашизм. Решительное неприятие войны, особенно войны агрессивной, одушевляет всё его творчество тридцатых и сороковых годов. При этом Серени как мужчина и гражданин не находил возможным уклониться от участия в войне вместе со своей страной; ему пришлось разделить с ней и горечь поражения и возмездия. Витторио был призван на военную службу сразу после свадьбы, в июле 1939-го, в 1940-м вернулся домой, а ещё через год, осенью 1941-го, был мобилизован буквально от колыбели новорождённой дочери. Время с августа по ноябрь 1942-го вместе со своей пехотной дивизией он провёл в Афинах, ожидая отправки в Северную Африку. После поражения итальянцев и немцев под Эль-Аламейном дивизию перебросили обратно в Италию. В июле 1943-го — за два дня до свержения Муссолини — лейтенант Серени был взят в плен американцами близ Трапани (Сицилия); два тягостных года пришлось провести в лагерях Алжира и Марокко. Однако из плена он привёз небольшой цикл стихов, который после публикации (1947) выдвинул его в ряд первых поэтов страны.
В подборку включены несколько стихотворений предвоенного и военного периода из сборников «Frontiera» («Граница», 1941) и «Diario d’Algeria» («Алжирский дневник», 1947). Сложная поэтика, свойственная герметическому течению, к которому Серени в предвоенные годы был близок, с «многослойными» образами и иносказаниями, требует сопроводить стихи подстрочными комментариями.
КОНЦЕРТ В САДУ
В этот час повсюду в Европе
цветы поливают на клумбах.
Сипящие брызгами трубы
на войну созывают детей;
воды долетают звуки
до тенистой скамьи моей.
У детей их война на клумбах
закружилась, взметнулась вихрем,
вот — сгустились каплями звуки
— мгновенье —
— ты смотришься в тёмную зелень! — а там
торпеды красные, белые гонкой
взрывают асфальт
и составы к юго-востоку
по розовым мчат полям.
С моей затенённой скамейки
мне слышится труб сипенье;
согласно моё время
музыке капель. Но
со свистом приблизится поезд,
и поперхнётся в зное
оркестрик жизни последней
змейкою водяной.
ПОД НАВЕСОМ ТЕРРАСЫ
Нас застиг неожиданно вечер.
И уже не понять,
где кончается озеро;
лишь бормотание волн
долетает до нашей жизни
под навесом террасы.
Сейчас
мы подвешены к немому событью:
всех нас медленным кругом луча
катер-торпедоносец
сосчитывает,
разворачивается,
<1938>
СОЛДАТЫ В УРБИНО
Эти башни, незабвенно-высокие
в нежный час бастионов,
и туман, что тихонько
приближает осень к этому краю,
и к нам,
двум бродягам-солдатам. Вздохнёшь:
«жаль…» — и удержишь в молчанье
имя, коль коснётся тебя листок,
слетевший бог знает откуда —
ты скажешь тогда о звезде,
что однажды ещё, быть может,
блеснёт у тебя на пути.
И, быть может, только отныне
ощутим мы натугу часов,
прокрутивших пол-нашего века,
пока лампы моргают под ветром,
портик шепчет под тенью,
и ты вздрагиваешь от рёва
в гору вгрызающихся
10 февраля 1939
* * *
В полночь был на решётках ограды
холоден как вода на ветру
голос мучительный сна.
Отступало вглубь часа
селенье лазурных святилищ
затерянное среди канувших вёсен.
Но спасённое в зовах прощаний
глухо предслышалось море
в шаге ночных
1940
ПЛОЩАДЬ
Забившись во мрак, что ко мне приводит,
её опустошая, вот эту,
её, замыкающую лишь на вечер
меня, пустого, ещё пустее,
чем эти зеркала, уже слепые,
не в силах я вынести, молодость,
взгляд твой прощальный.
Но в полуночный час побеждает
площади чахлые светы
апрельский серп восходящий.
Ты спасённая и уже лунная?
Как трепетна грация
твоей уходящей
1941
Во мне твоё воспоминанье — шорох,
лишь шин велосипедных звук, неспешно
крутящихся туда, где вышина
полуденных часов нисходит
в воспламеняющийся вечер
между домов, оград,
вздыхающих откосов
раскрытых к лету окон.
И только вдалеке — во мне —
стон поездов протяжный,
стон отходящих душ.
И в эту даль ты едешь на ветру,
теряясь в сумерках.
<1938–1940>
БЕЛГРАД
— …Donau?
— Nein Donau,
говорит часовой, и мост громыхает
под замедляющимся составом.
И безвестная, бездонная удалённость
звуков лопаты, голосов из твоих окопов
чтит один из покойных часов Европы,
что возникла с
видений о каком-то утре
затерянном, что бог весть когда настанет:
сон непрошеный памяти,
точно видят во сне часовые
с мостов через Саву
в каких-то фигурках между случайных деревьев
смутный романчик любовный.
Эшелон Местре — Афины, август 1942
ИТАЛЬЯНЕЦ В ГРЕЦИИ
Первый вечер в Афинах; затяжное «прощай!»
эшелонов, идущих в родные края,
нагружённых терзаньями, в сумерках долгих.
Будто горечь утраты,
на поворотах оставил я лето.
Море с пустыней — вот завтра моё,
без перемены времён и сезонов.
Европа, Европа, что смотришь,
обезоруженный, отрешённый,
в мой немощный миф в этих скотских гуртах,
твой загнанный сын, опускаюсь, чей враг —
одна лишь печаль, да ожившая нежность
озёр и листвы
за потерявшимися шагами.
Покрытый прахом и солнцем безбрежным,
казниться иду, в годах погребаясь
Пирей, август 1942
ДИМИТРИОС
Моей дочери
Подкравшись к палатке,
маленький
Димитриос, меня застает врасплох
своим тоненьким птичьим «тук-тук»
в стёкла полудня.
Не искажает чистого рта
грация, просящая хлеба;
не омрачается плачем
взгляд, растворяя голод и страх
синевою детского неба.
Он остался далёко —
звенящий волчок,
исчезающий в зное —
Димитриос — над сухою землёю,
мне едва приходя на память,
этот тонкий, едва живой,
трепет жизни, и меня самого,
носимого над волнами.
Пирей, август 1942
Посмотри на грустный клочок, что сыреет
в выцветшем воздухе;
знаки ненастья —
унылые звуки тревоги
в июльском полудне.
И ненадолго жажда
на твоих губах утолится,
еще влажных под ветром.
Фронт под Трапани, июль 1943
* * *
Для него всё окончено; он в небе, на крыльях —
первый павший ничком на песке
Не оттого ль нынче ночью
кто-то трогал меня за плечо
и шептал: «Молись за Европу», —
в час, когда Новая Армада
вставала у берега Франции.
Я ответил сквозь сон: — Это ветер,
ветер, с его странною музыкой.
Но если поистине ты —
первый павший ничком на песке нормандском,
сам молись, если можешь; я — мёртв
перед войною и миром.
Вот она теперь, моя музыка,
бьёт брезентом о дуги палаток —
нет, не музыка ангельская, но моя,
единственная, и с меня довольно.
Больничный лагерь 127, июнь 1944
* * *
Не знают они, что мертвы,
— вроде нас мертвецы, —
не имеют покоя.
Упрямо твердят жизнь,
слова доброты говорят друг другу,
старые знаменья перечитывают в небе.
Вращается серый круг в Алжире
под насмешки месяцев,
но недвижен стержень, вбитый в жаркое имя:
Сен-Клу, август 1944
* * *
Слишком время твоё запоздало
быть высказанной сполна,
мука лет молодых.
Голубел на ветру город,
или радуга падала в танце
бликов счастливых:
в задумчивом тиканье
стрелки у меня на руке
меж страничек листаемых ты была
солнечным приливом, отливом;
дрёмой белых предместий
ты часто переливалась в лице,
уж до точки изученном, —
но вдруг — блистанием глаз,
вдруг — касаньем горячечным.
Подлетали лёгкие тени: что несёшь?
что подаришь?... — И я улыбался
друзьям, но они исчезали,
и исчезал,
погрустнев, поворот бульвара.
И за стуком колёс
маки гасило в лугах
пепельное лето.
Но коль нету тебя,
коль проиграно даже и небо,
то и я — лишь отблеск случайный,
подголосок ненужный в хоре.
Сиди-Шами, ноябрь 1944