В ТО ВРЕМЯ КАК ХРИСТИАНСКИЕ ДЕПУТАТЫ МАСТУРБИРУЮТ НА НЕКРОЗООФИЛЬСКОЕ ПОРНО, МОЯ ВЗРОСЛАЯ РУКА ПИШЕТ ЭТИМ КАРАНДАШОМ, УКРАШЕННЫМ ВЕЛОСИПЕДИКАМИ
Байрону Рамиресу
Я не остановил глобальное потепление.
Я не трахнул мою первую подружку.
Я не смог объединить мою семью.
Я не сумел стать надменным и скрытным.
Я не вышел ни в шахматисты, ни в дегустаторы, ни в музыканты.
Я не изменил курс моего поколения своей первой книгой.
Я не смог объединить мою семью.
Я не узнаю, слушал ли папа меня внимательно за мгновение до смерти.
Я бравировал атеизмом в университете, но дома глотал, не морщась, литрами ящеричное масло для души.
Я не добился, чтобы мать меня не звала собачьей кличкой и чтобы дурачьё каждый раз от этого не заливалось смехом.
Я не смог объединить мою семью.
И, однако, силой, которую мне дают слова, они же — идеи, они же — предметы, я могу прямо в этих стихах свой крест неудачи пустить в морскую волну и усесться на эту плавучую деревяшку разглядывать пеликанов.
Веруны мне скажут, что это вздор. Кому же будет довольно выдумки, мгновения перед лицом океана, на плаву над разгромленной жизнью. Ясное дело, они верят в царство небесное (или в карму, или в вибрации). Но истинно говорю вам, лучше уж моё мгновение у моря, ибо вы не желаете знать, что и ваше царство выдуманное, так что сами не ведаете, что проповедуете.
Напротив, я-то знаю, что моё мгновение выдумано
и у меня, кроме этой выдумки, никаких вариантов.
Байрон Рамирес — поэт, один из лидеров коста-риканского поэтического поколения, рождённого в 1990-х годах.
КЛАДБИЩЕНСКИЙ КОРЕНЬ
Памяти Марвина Кастильо Эскивеля
Я был мечен его именем,
унаследовал родинку на шее.
Эти знаки заставляли меня подчиняться,
теперь они дают мне последнее слово...
Покойники не пишут писем,
не думают: а вот и червь
(червь же и входит, и выходит,
и сшивает их с землёй).
Покойники не скучают по взрывам плача.
Мой отец не плакал.
А если бы мог скучать,
то скучал бы, самое большее,
по рису и бобам, по фасоли и яйцам на завтрак,
и всё под уксусом с чили.
Болезнь пришла, как полиция или любовь
или ещё какой-нибудь тать в нощи,
вломившийся в чужой дом,
загадивший стены, побивший горшки,
в конце концов подпаливший кухню...
И когда у жизни уже не осталось шансов,
ему вытащили из носа
резиновую змею, которая его питала.
Вот унижение — вместо хлеба,
мяса с сальсой, жареных бананов
есть жидкую смесь из шланга!
И вот прекрасный способ убить человека,
да ещё такого сильного,
привыкшего управлять другими:
просто выдернуть шнур,
словно выключить микроволновку!
Никогда не забуду худобу твоих рук,
измождённое, череп и кожа, лицо,
бездонный колодец глаз
вместо слов прощания...
Кто сказал:
не бойся,
смерть не страшна,
тот, должно быть, держал нас всех за придурков.
Прощай, па, знаешь, я рад,
что нет никакого Бога,
Промысла,
вечной жизни,
энергии,
вибраций,
ауры,
реинкарнации,
ничего в этом роде.
Спасибо, что научил меня ссать при других.
Спасибо, что нёс меня на плечах.
Спасибо, что разрешал засыпать на мессе.
Извини, что не ухаживал за тобой.
Извини, что не пошёл на похороны.
Извини, что не стал мужчиной в твоём понимании.
И вот моё бесполезное последнее слово:
Человек превращает свой рис,
бобы и яйца с фасолью
в дерьмо.
Дерево превращает
кладбищенскую землю
в апельсины.
ОДА НЕЙЛОНУ
Когда дядя Хавьер купил большой могильный участок,
у нас наконец появилось место, куда упасть мёртвыми
и куда переложить нашего дедушку Энрике,
который лежал, посаженный в голую землю,
будто мы надеялись, что он прорастёт.
Когда дядя Мигель пришёл на кладбище,
чтобы его известить об этом,
то нашёл только
осколки бедренных костей,
больше похожих
на обломки дерева или коралла,
и пару носков, совсем как новые.
Эти печальные изделия из нейлона
ближе к вечной жизни,
чем мы сами.
Теперь наш дедушка покоится
в сумке из тёмных тканей,
в сухом прохладном месте
в наших сердцах.
МАШИНА ВРЕМЕНИ
Когда-то я испытывал ностальгию
по дереву у моей школы
или по лицу племянника, когда ему было шесть,
и это чувство накрапывало на сегодняшний день
легко, как морось.
Потом оно расширилось на более близкие окрестности:
я скучал по булочной, которую обнаружил накануне,
или по облаку, которое видел утром,
и наконец оболочка воспоминаний
пробила, не без грубой силы, оболочку настоящего,
так что одно в полной мере вошло в другое.
Уже несколько месяцев мне не хватает того, чем сейчас живу.
Я так тоскую без этой ручки, которая у меня в руках,
и плачу по этому солнцу, утраченному навсегда.
Кто-нибудь знает, что со мной станет в будущем?
ПЕЩЕРНОЕ ИСКУССТВО
Это чуяли прадеды ваших прадедов.
— Габриэль Чавес Касасола
Я откусил от булки с инжиром,
которую тётя Сара принесла моей бабушке,
и вот что мне пришло в голову:
Древние открыли способ останавливать время, изгоняя воду.
Зерно, пока оно в колосе или початке, полно сока. Его отделяли и сушили на солнце и на ветру.
Высушив на солнце и на ветру, они перемалывали его, чтобы воздух и свет унесли последние молекулы влаги.
Тогда ещё не было слова «молекула».
Тем самым они спасали зерно от часов, накапливающихся в воде.
Молотые зёрна лишь отдыхают и ждут, пока ветер изо дня в день пересыпает их барханы. Им что неделя, что десятилетие — всё одно, ведь они спят и не видят снов, как дрова в поленнице.
Каждый день мои предки пробуждали горстку муки, соразмерно своему голоду. Они оживляли её, заново увлажняя — мёдом, яйцом, маслом, фруктовым соком. Так племя призывало время, и зерно возвращалось в его оборот в обличии хлеба.
А я-то думал, вода — это благо, но как же тогда понимать Вселенский потоп, цунами, Эль-Ниньо и гидроцефалию?
Только если справедливо утверждение: кто совершает чудо жизни, одновременно совершает и чудо смерти.
Человек невесомо парит в околоплодных водах и в то же самое время у морского дна, ведь семьдесят лет между этими двумя невесомостями — ничто по сравнению с вечностью воды.
Вот о чём я думал,
пока ел булку с инжиром
в дождливом доме моей бабушки.
ПРЕДКИ
Хесусу Альенде
Мои предки охотились на мамонта
с закалёнными в огне копьями.
Они следили за ним,
ждали на берегу, пока он явится на водопой.
Под землёй сберегали его мясо.
Они всё это делали ради Голливуда,
ради Майкрософта, ради Монсанто.
Когда же вода сама себя выпила
и злой бог утаил самые большие куски туши,
им пришлось столкнуть своих стариков со скалы
и питаться птицами и пресмыкающимися.
Голод привёл их под сень деревьев,
они попробовали горьких грибов
и стали пророками,
стали ими по милости жажды
и на своих языках говорили:
Будда, пенициллин, Нинтендо 64.
Я был бы рад их позвать на прогулку.
Я бы каждому из них купил Хэппи Мил.
Тыча пальцем в киноэкран, я бы им говорил:
Натали Портман,
Бенедикт Камбербетч,
Скарлет Йоханссон.
Вернувшись домой,
я бы ввёл в окошко поисковика:
углерод-14, митохондриальная ДНК.
Они следили за животными,
танцевали перед луной,
выживали на холоде,
воровали огонь,
убегали от богов,
одурачивали богов,
бредили от голода,
пожирали родившихся больными младенцев.
Потом женщины приручили семя,
и всё в их природе переменилось.
Стоя на их исполинских плечах,
вывожу мочой своё имя
и зову друзей, чтобы его прочитали.
ПРИЗВАНИЕ
Десять лет назад мне было нечем заняться,
или, проще сказать,
я слишком упал духом, чтобы что-либо делать.
Моя семья и плохие учителя
разрушили моё образование.
Церковная рутина оставила меня
без малейшего дуновенья духовности.
Жизнь меня совершенно не интересовала.
Пока я не вошёл в этот дом зеркал,
где мне предстоит провести всю жизнь,
пытаясь познать самого себя.