Хотя Союз молодых литераторов «Вавилон» формально прекратил свою деятельность в 2004 году, его влияние продолжают испытывать многие поэты нового времени (в том числе и те, кто родился лишь незадолго до закрытия проекта). Мы попросили молодых поэтов ответить на вопросы об отношении к «Вавилону», любимых авторах его круга и о том, чему можно научиться у проекта, который прекратил работу 20 лет назад.
Вероника Голованова
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
О «Вавилоне» я узнала только в Москве и он, наряду с другими площадками, сильно повлиял на мои представления о современной поэзии. «Вавилон» сделал видимыми процессы, которые до этого казались разрозненными. Само ощущение масштаба: современная поэзия предстала не как совокупность отдельных авторов и школ, а как пространство интенсивного сосуществования очень разных поэтик.
В этом смысле «Вавилон» был важен именно как инфраструктура чтения. Он позволял увидеть, что современная поэзия не обязательно движется к какому-то единому эстетическому знаменателю. Напротив, её существенным свойством становится множественность языков, манер, интеллектуальных и культурных контекстов.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Сейчас к «Вавилону» я обращаюсь прежде всего как к архиву. Со временем его значение несколько изменилось: то, что когда-то воспринималось как актуальная поэтическая среда, сегодня можно читать уже исторически. Именно поэтому особенно интересны не только отдельные стихи, но и сама конфигурация авторов, представленных там.
Для меня «Вавилон» теперь — это одновременно архив и инструмент историзации. Он помогает увидеть современную поэзию на некоторой дистанции, а значит, заметить в ней то, чего невозможно было заметить изнутри текущего литературного процесса.
— Какие имена лично для вас ассоциируются с «Вавилоном» и почему?
Прежде всего — те авторы, для которых «Вавилон» был не просто площадкой публикации, а частью формирования собственного литературного языка. Я бы здесь избегала составления условного «пантеона»: сама логика проекта, как мне кажется, сопротивлялась подобной иерархизации.
Мне важнее имена, которые позволяют увидеть разные линии развития русской поэзии конца XX — начала XXI века: наследование авангарду и концептуализму, развитие метареализма, новые формы разговорной и документальной поэзии, усиление перформативности текста, работа с городской речью, массовой культурой, чужими дискурсами.
Поэтому «Вавилон» у меня ассоциируется не с одним или несколькими авторами, а с определённым поколенческим ощущением литературы: литературы, которая уже не обязана доказывать принадлежность к одной школе и может свободно собирать собственную поэтику из самых разных источников.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Я бы говорила не столько об особой поэтике «Вавилона», сколько об особой модели сосуществования поэтик. Это принципиальное различие.
Если пытаться выделить общие черты, то, пожалуй, это установка на открытость и жанрово-стилистическую подвижность. Традиция становится материалом, с которым можно работать, который можно цитировать, разрушать, переизобретать.
Кроме того, «Вавилон» очень хорошо соответствует представлению о современной поэзии как о пространстве пересечения дискурсов. В стихотворении могут одновременно присутствовать литературная цитата, разговорная речь, профессиональный жаргон, язык рекламы, философская терминология, газетный или интернет-язык. Поэзия оказывается своего рода машиной переработки окружающей речи.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Мне кажется, главное наследие «Вавилона» — представление о современной поэзии как о принципиально не едином пространстве. Это довольно важная вещь: поэтическое сообщество может существовать не благодаря общей эстетической программе, а благодаря интенсивности коммуникации между очень разными авторами.
Отсюда же происходит и другое усвоенное «Вавилоном» качество — внимание к самому литературному процессу. Важен не только текст, но и то, как текст появляется, где он публикуется, с какими текстами соседствует, как формируется его репутация, кто и каким образом его читает.
Лично для меня наиболее существенным оказался именно этот навык — видеть за отдельным стихотворением литературную среду. Помещать текст в систему связей: поколенческих, эстетических, исторических, языковых.
В этом смысле «Вавилон» оказался важен как школа определённого типа чтения. Его настоящее значение, возможно, становится заметным именно сейчас, когда этот материал уже можно воспринимать не только как современность, но и как историю современной русской поэзии.
Любовь Баркова
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
Моё первое знакомство с «Вавилоном» было забавным: лет в четырнадцать я набрела на стихотворения Андрея Сен-Сенькова на сайте «Вавилона». Посмотрела на них и подумала: пока что я ничего не понимаю, но потом однажды пойму. И правда: в какой-то момент я увлекалась стихотворениями Сен-Сенькова.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Я на нём иногда читаю стихи, реже — литературную критику.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
Дмитрий Кузьмин, как основатель. Александр Скидан, Елена Михайлик, Геннадий Каневский, Андрей Сен Сеньков, Денис Ларионов, Геннадий Айги — потому что их книги я читала там. Не все они входили в «Вавилон» как творческую группу, но именно «Вавилон» как сайт во многом стал местом, где я ищу их стихи.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Мне кажется, что нет: и в этом, насколько я знаю, была идеи «Вавилона» как проекта.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Наверное, сам образ круга поэтов без чётких границ, без чёткой поэтики и плана на творчество, но в большинстве своём интересных друг другу.
Давид Дмитриев
Этот автор предпочитает публиковаться под псевдонимом по личным причинам или соображениям безопасности.
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
В первый раз с сайтом «Вавилона» я столкнулся в 2018 году, будучи подростком, в гостях у друзей. И сами друзья особого отношения к поэзии не имели, мы тогда вместе ходили в клуб юных искусствоведов при Пушкинском музее.
Как сейчас помню, мне его показывают на экране телефона, и я думаю: «Невзрачное такое оформление, видать, сайту сто лет в обед… и кто все эти имена, и почему бы мне их читать?». На тот момент ничего не щёлкнуло у меня в душе, никаких имён я не запомнил и продолжил искать живое поэтическое сообщество — на «Стихи.ру», в стенах университета, в стенах районных библиотек и так далее. Чтение сайта «Вавилон» и обращение к нему (например, «открыл стихотворение чисто друзьям про поэта рассказать») вошло в привычку намного позднее, когда в уже сложившейся научной/поэтической среде требовалось подтверждение источника, точная цитата.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Всегда обращаюсь, когда сталкиваюсь с научной рецепцией автора — сверяю цитаты, смотрю стихотворения целиком или читаю книгу (а на «Вавилоне» многие авторы выложены книгами, что невероятно удобно для исследователя). Этот проект для меня теперь — цифровая библиотека, где в неизменном виде сохраняются архивы текстов и фотографий, имена и репрезентации русскоязычных современных поэтов. Надёжное место и проверенный сейф.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
В голове сразу разворачивается свиток с именами в алфавитном порядке от Шамшада Абдуллаева до Олега Юрьева. И между ними несколько — вычеркнуто. Из библиотеки изъяты те, кто при всех их литературных заслугах переступили черту гуманности.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Если говорить строго, у «Вавилона» нет одной поэтики в смысле общей школы, манифеста или узнаваемого набора приёмов. Там как раз важна разность: рядом оказываются концептуалисты, метареалисты, постакмеистические линии, верлибр, минимализм, неоавангард, разные региональные и эмигрантские траектории. Просторное поле и многоголосье.
При этом, если расширить слово «поэтика» до способа организации литературной реальности, то да, особая поэтика есть — поэтика архива и соседства. Вспомним, да, что текст на «Вавилоне» не существует как случайная публикация. Возникает ощущение большой карты, где стихотворение вписано в человеческую и литературную биографию.
И ещё это поэтика доверия к самому тексту, единице «корпуса». Открыл страницу — и дальше уже сам отвечаешь за чтение, передачу, интерпретацию...
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
От «Вавилона» было усвоено — прежде всего — понимание, что современная поэзия нуждается в инфраструктуре памяти. Кто-то должен сохранять тексты, имена, версии книг, фотографии, даты, связи между авторами. Причём сохранять не задним числом, когда уже всё канонизировано, а в моменте, пока литература ещё живая, спорная, не до конца распределённая по полкам.
Это идея горизонтального архива, что само по себе важная вещь для русскоязычной поэзии 1990-х и 2000-х. Теперь видно, что современная литература — сложно переплетённая сеть авторов, групп, городов, поколений, эстетик.
Лично я, наверное, с этим сайтом усвоил привычку проверять; а для читателя, собственно, изучение «Вавилона» — это способ вырасти.
Улад Клавкин
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Первое знакомство с «Вавилоном» для меня произошло достаточно запоздало. Запоздало не в том смысле, что я, например, поздно узнал о его существовании в вебе, потому что при первой же попытке более подробно ознакомиться с творчеством того или иного интересного автора ссылки на «Вавилон» обязательно следовали в первых результатах поиска. Дело скорее в том, что понимание «Вавилона» как вехового проекта, а не, скажем, коллекции или архива, пришло уже после прочтения того круга автора, который, как оказалось, всё это время с разной степенью внятности с «Вавилоном» ассоциировался (учитывая, что эти авторы и вообще интерес к поэзии вовсе необязательно приходили через него — всё-таки до «Вавилона», по крайней мере в моем случае, были поэтические паблики ВКонтакте разной степени паршивости). В целом мне кажется, что если намечать какой-то более серьёзный разговор о «Вавилоне» и его значении для поэтов и читателей поэзии моего поколения, то один из самых очевидных его векторов — о том, как «Вавилон» встраивался в существовавший в то время ландшафт поэтических медиумов (не в значении журналов или актуальных площадок, а скорее энциклопедии, источника знания), будучи уже тогда более-менее объектом цифровой археологии.
К этому стоит добавить, что «Вавилон» в моём случае всегда являлся приметой эпохи, достаточно сильно от меня удалённой по времени: последние спорадические обновления хоть и датируются началом двадцатых, большая часть материалов на нём была размещена в середине-конце десятых. Тем не менее, этот статус как проекта, законсервированного во времени, стал для меня одним из главных, хоть и не изначальных, импульсов для знакомства с тем, что принято называть актуальной поэзией. Усваивая при переходе по первым ссылкам стихотворения, часто датированные годами, когда я только начинал учиться писать, мне повезло не выработать искажение, согласно которому актуальная поэзия могла бы закончиться со смертью, например, Айги, а продолжать поиск на других ресурсах — так я узнал о существовании журналов, где можно было читать вещи поновее. В этом, пожалуй, главная для меня значимость проекта.
Сейчас на «Вавилон» я захожу уже для других целей. Если раньше несовременность «Вавилона» заставляла двигаться в поисках обновлений, то теперь он мне интересен как то, чем он по сути являлся всё это «новое» время — энциклопедией (очень удобной в навигации) для изучения раннего творчества авторов.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
Я уверен, что о заслугах Дмитрия Кузьмина и авторах, с которыми традиционно связывается этот проект — рождается, однако, вопрос, сумел ли он выработать вокруг себя не просто устойчивую, но качественно аргументированную поколенческую ассоциацию? на мой взгляд всё-таки нет — сумеют высказаться гораздо точнее и лучше меня. Отмечу лишь, что знакомство с Вениамином Блаженным произошло по наводке Дмитрия Строцева именно через тексты на «Вавилоне».
Мне кажется, что отношения, которые задавал «Вавилон» в пик своей активности, несли скорее институциональный характер, в отличие от того же «Воздуха», в котором сильная редакторская позиция Дмитрия Кузьмина ещё могла — с существенными оговорками — накладываться на формирование более-менее монолитного поэтического высказывания (ассамбляжа поэтических высказываний?). В конце концов, создается впечатление, что «Вавилон» возник в первую очередь как попытка масштабирования поэтического сообщества — и в этом смысле он является образцом веб-футуризма нулевых и знаком всеобщего воодушевления в период подступавшей повсеместной цифровизации.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Стремление к всеохватному диахроническому взгляду и выстраиванию поэтических генеалогий.
Владимир Кошелев
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
Мне повезло познакомиться с «Вавилоном» довольно рано — на исходе одиннадцатого класса. Дальше следовало поступление в Литературный институт, и благодаря тому, что к этому моменту я уже погрузился в «Вавилон» — в стихи Всеволода Некрасова, Елены Шварц, Геннадия Айги, Дмитрия Веденяпина и т. д. (упоминаю то, о чём точно помню, что читал), — я чувствовал себя не то чтобы комфортно, это не совсем точное слово, а свободно. Важно сказать, что до знакомства с «Вавилоном» мои представления о современной поэзии были по большей части сформированы Бродским и близкими ему авторами, а также рядом поэтов предыдущих относительно них поколений — Пастернаком, Мандельштамом, Хлебниковым, Ахматовой... Так что можно сказать: да, изменило, и да, встроилось в уже существующие представления.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Конечно. Чаще всего — по работе: например, недавно я занимался «избранным» Николая Звягинцева и в связи с этим перечитывал кое-какие стихи. Но обращаюсь к «Вавилону» и, скажем так, в личных целях (чего-то, что мне нужно прочитать, банально нет нигде, кроме «Вавилона»). Думаю, нет никакого смысла спорить со следующим утверждением: читать тексты — не только стихи, между прочим, — на «Вавилоне» бесконечно удобно.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
Подозреваю, что лично для меня — те же, что и для большинства: конечно, Дмитрий Кузьмин, Ольга Зондберг, Станислав Львовский... На самом деле с «Вавилоном» у меня ассоциируются почти все добрые и прекрасные имена нашей русской поэзии определённого — пусть и огромного — периода. Причём имена эти принадлежат людям разных поколений и разных кругов. Не говорит ли это о том, что «Вавилон» как проект справился со своей задачей?
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
«Вавилон», на мой взгляд, не про особую поэтику, а про способность воспринимать не одну и не две, а сотни особенных поэтик. И здесь, кажется, имеет смысл сразу перейти к следующему вопросу:
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Сам факт, что мы говорим о «сообществе», — это заслуга «Вавилона» — как проекта, явленного в десятках разных форм. Возможность говорить о личном внутри этого сообщества — тоже норма, к которой мы во многом пришли благодаря урокам «Вавилона». Поэтому отвечу так: нам передали в наследство замечательную идею: объединяться можно вокруг чего угодно, если это «что угодно» действительно стоит того, чтобы за него держаться — отдельно и вместе.
Ульяна Мор
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
Первое знакомство с «Вавилоном», насколько помню, произошло лет 5 назад — я тогда только поступила в институт, почти ничего не знала о современной поэзии и вовсе ею не интересовалась. Случайно услышав рекомендации старших товарищей («почитай <…>, <…>, <…>, это гениальные стихи»), я нашла новые имена для себя — и все были на «Вавилоне». Тогда что-то во мне перевернулось.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Часто возвращаюсь к уже открытым вкладкам на «Вавилоне» — перечитываю любимые стихотворения любимых поэтов, ищу новое, удивительное и пока неувиденное, что не попадалось раньше.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
В первую очередь — Дмитрий Кузьмин (пояснять, думаю, не надо). А также поэты, к чьим стихам я возвращаюсь и которые запомнились мне визуально именно на этом светло-зелёном фоне — Абдуллаев, Андрукович, Сапгир, Авалиани, Искренко, Шварц и другие-другие-другие.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Поэтика актуального поэтического языка.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Новые смыслы через новые имена. Для меня «Вавилон» стал одним из первых мест, где я поняла, как огромна, необъятна и разнообразна может быть современная поэзия.
Августин Негребецкий
Этот автор предпочитает публиковаться под псевдонимом по личным причинам или соображениям безопасности.
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
Первое знакомство с «Вавилоном» — октябрь 2016 года, второй курс Литературного института. До этого моё представление о поэзии, современной и вообще любой, вращалось вокруг имён Иосифа Бродского и Бориса Рыжего, безумно популярных тогда в литературном ВКонтакте, — а впечатляющая авторитарность творческих мастерских любимой Олеси Николаевой [по вторникам] и консерватизм семинаров по современной русской литературе [по средам] только способствовали той культурной изоляции, в которую нашему курсу не повезло попасть.
Я поступил в Литинститут в 2015 году и застал в нём остатки поколения студентов, собравшихся впоследствии вокруг премии Драгомощенко. Ещё жива была память о демарше Галины Рымбу на лекции Александра Дугина о постмодерне, ещё высказывался на заседаниях мастерской старшекурсник Кузьма Коблов, ещё захаживал проведать Олесю Александровну недавний её выпускник Ростислав Амелин. Знание об иной поэзии росло во мне пропорционально всё множащемуся количеству зёрен, зароненных этими людьми. То были именно зёрна — так сложно было их разглядеть! — обрывочная, почти сакральная информация, произнесенная полушёпотом, чтобы лишний раз не раздосадовать преподавателей. Мелькал там и таинственный «Вавилон».
Октябрь 2016 года — впервые захожу на сайт и случайно начинаю читать «Всё плохо» Кирилла Медведева. Помню поездки по дождливой Москве и эти бледно-зелёные страницы, сохранённые в «список для чтения», чтобы открывать в Safari без интернета — и яркое ощущение: неужели так можно писать поэзию! Откровенность интонации и навязчивая прямая речь «Всё плохо» раскрепостили меня, и я отправился в многомесячный период эпигонства, совершил прыжок веры от пятистопного ямба в абсолютную, как тогда казалось, свободу.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
То и дело обращаюсь — к любимым книгам, хранящимся там, или ко всем остальным, заполняя пробелы. Ещё «Вавилон» видится сейчас слепком ушедшей эпохи, которая продолжалась, кажется, и в середине десятых годов, когда я начинал свой поэтический путь. Это было время заката магического старого рунета и закрытых сообществ вроде «Лепрозория» и «Упячки», куда не ступала нога обычного человека. Это было время до появления бесчисленных поэтических микро-медиа, когда одинокие «Вавилон» и «Полутона» казались мифическими пантеонами, куда можно было попасть только от большого таланта или по удачному знакомству.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
Активнее всего я занимался поэзией и читал её с 2016 по 2021 годы. Эти пять лет прошли рука об руку с «Вавилоном» — книги авторов, опубликованные там, бесконечно влияли на мою поэтику, наслаиваясь друг на друга в длительной череде подражаний, связываясь с тёплыми воспоминаниями о дружбе и любви. Можно даже расписать по годам:
2016 — Кирилл Медведев, Дмитрий Пригов;
2017 — Дмитрий Воденников, Всеволод Некрасов, Фёдор Сваровский;
2018 — Геннадий Айги, Лев Рубинштейн, Кирилл Корчагин;
2019 — Василий Бородин;
2020 — Василий Кондратьев;
2021 — Михаил Ерёмин.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
[Мне сложно сформулировать здесь среднюю температуру по больнице — так широко разнообразие представленных авторов. Также я не слишком вдавался в исторические детали переплетения в рамках одного сайта неподцензурных советских поэтов и авторов собственно «Вавилона» как объединения. Возможно, имело место сознательное простраивание непрерывной поэтической традиции между ними — с моей точки зрения, весьма убедительное].
Тот самый песочный, оливковый цвет, и стихотворения, неизбежно расширяющие границы представлений о поэтическом, расположенные на его фоне — может, в этом и есть еле-уловимый феномен «Вавилона»?
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Наверное, идя в противоположную сторону и отталкиваясь от опыта старых сайтов (в том числе — и во многом — «Вавилона»), деятели актуального поэтического литературного процесса, создавая свои интернет-издания, стремятся к большей прозрачности и к меньшей мифологизации.
Может показаться смешным, но есть ощущение, что современная поэзия, за неимением явного сайта-монополиста, единоличного правопреемника «великой поэзии» прошлого, становится менее элитарной — и «попасть» в неё (когда редакторы в священном трепете и в приступах ответственности не оборачиваются постоянно на мэтров) теперь намного проще. Меня не покидают мысли о том, что это не лучшим образом сказывается на качестве публикуемого.
Милена Степанян
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
О «Вавилоне» я узнала на первом курсе филологического факультета, сначала от современных поэтов, с которыми случайно довелось познакомиться, а потом вновь услышала про него от преподавателей, чьи профили были далеки от моего, но чьи семинары и лекции я могла посещать, с кем могла общаться — благодарю их за открытость к диалогу. Так что знакомство с проектом не столько изменило мои взгляды, сколько существенно дополнило только формировавшееся понимание современной поэзии.
Тогда «Вавилон» воспринимался скорее как хороший поэтический сайт, архив, не более. Он вписался в общий процесс открытия современной поэзии, стал частью образования. Даже при опосредованном изучении новейшей литературы я не могла пройти мимо него. Знакомство вышло сумбурным, непоследовательным, но будь оно иным, вряд ли бы я тогда сама заподозрила в «Вавилоне» некое поколенческое объединяющее начало. И это, как мне кажется, его сильная сторона.
«Вавилон», что, условно лет пять назад, что сегодня (при понимании проекта как фиксирующего веху) воспринимается мной если не как архив, то как карта словесности, руководство для изучения и чтения, необходимый и удобный ресурс и карта поэтического пространства, пусть сегодня ландшафт и изменился.
При этом, что интересно, даже в самом начале, знакомясь с «Вавилоном» вместе со своим кругом, мы отдавали себе отчет в его символическом весе. Стихи на его страницах казались нам памятниками словесности, возможно, из-за видимой строгой выборки корпуса текстов. Этот эффект сохранился и чуть позже: я ловила себя на том, что невольно сравниваю молодых поэтов с «вавилоновцами», или, точнее, вижу в них отголоски тех, кто уже был на этих страницах, даже если сами авторы ещё не успели открыть их для себя.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Обращаюсь к нему регулярно — как к ресурсу для изучения и новых открытий, даже в случае уже знакомых имён. Вот, например, вчера, наткнувшись в «Митином журнале» на стихотворение Валерия Артамонова, я сразу же зашла в поисках его текстов на «Вавилон».
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
Первыми приходят в голову Марианна Гейде, Григорий Дашевский, Анна Горенко и другие. Но сказать, что они ассоциируются именно с «Вавилоном», я не могу. И в этом главная прелесть проекта, по крайней мере для меня и некоторых моих сверстников. «Вавилон» не закрепляется за отдельными именами, а собирает под одной крышей разных любимых авторов. И не только любимых, что даже, наверно, важнее.
К библиотеке «Вавилона» изначально было как бы безоговорочное доверие, ведь он был представлен фигурами, которым доверяешь и у которых учишься. Несмотря на поэтические вкусы, в этом пространстве каждый мог найти поэтику по душе.
Для меня «Вавилон» был и остается в известной степени безопасным пространством. Там мы могли чуть меньше сомневаться (хотя сомнения, слава богу, никогда нас не покидали до конца — я, думаю, поэтке и поэту нужно всегда быть немного скептично настроенным почти ко всему) в том, что авторы окажутся поляризованы относительно нас настолько, насколько это может случиться с любым другим «случайным» незнакомым автором, чьи ценности вдруг окажутся тебе чужды.
Считаю, это связано в том числе с идеологическим принципом отбора. Это часто не оговаривается, на мой взгляд, не потому что это очевидно (или за ненадобностью и в согласии в кругу своих), но, наверно, потому что такие утверждения всё ещё могут быть неудобными. При этом такой принцип отбора, конечно, работает абсолютно для каждого медиа, ресурса, пространства сбора людей и говорения, не важно, насколько сознательно им орудуют.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Нет, я не думаю, что у «Вавилона» есть особая поэтика. Скорее, можно говорить о рамках, но этических и идеологических, нежели формально-эстетических. Идея единой поэтики, мне кажется, противоречит самому принципу проекта, который, как ясно из названия, призван собирать вокруг себя множество разных голосов. Другое дело, что у этого множества может быть общая цель, но моему анализу она сейчас вряд ли поддастся.
«Вавилон» интересует как раз в отсутствием заданной поэтики.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Вот это вот единство во множественности. Понимание, что люди объединённые обстоятельствами, временем и средой, поколением и прочим благополучно могут растить свою поэтическую индивидуальность. В общем-то, когда я пишу это, про индивидуальность на единой почве традиции, я понимаю, что это какая-то базовая история литературы, но, как оказалось (я вспоминаю разговоры с пишущими друзьями и подругами, когда мы опять и опять приходили к этому заключению и искренне удивлялись), находясь внутри процессов очевидные вещи часто не видны и забываются. «Вавилон» — одно из таких напоминаний.
Станислав Ульянов
Этот автор предпочитает публиковаться под псевдонимом по личным причинам или соображениям безопасности.
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
Частично с «Вавилона» началось мое знакомство с современной поэзией. Я вышел на сайт проекта, когда в рамках своих поисков углубился в стихи советских неподцензурных авторов. Так что «Вавилон» существенно расширил мои представления о возможностях поэзии и, вероятно, заложил фундамент моего понимания поэтического.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Я регулярно обращаюсь к «Вавилону» как к одной из самых обширных библиотек актуальной поэзии на русском языке и как к архиву литературного процесса девяностых и ранних нулевых. Мне кажется, что в целом сейчас «Вавилон» выполняет архивную функцию и остаётся одной из основных точек входа в актуальную поэзию.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
По понятным причинам в первую очередь вспоминается Дмитрий Кузьмин. Он был одним из самых громких идеологов проекта. Но также вспоминаются Андрей Сен-Сеньков, Алексей Верницкий и Станислав Львовский. И вот это уже интересно. Андрей Сен-Сеньков и Станислав Львовский однозначно были значимыми для меня авторами — прежде всего из-за того, как они работали и работают с графикой стиха, а об Алексее Верницком я слышу очень редко, но он регулярно мелькал где-то на периферии моего восприятия. И его идея танкетки — чудесная как по мне.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Я не уверен, что можно как-то конструктивно описать поэтику «Вавилона». Диапазон авторов и их поэтик (назову ещё несколько имен: Кирилл Медведев, Мария Степанова, Дмитрий Воденников, Линор Горалик, Анастасия Афанасьева, Фёдор Сваровский и многие-многие другие) чрезвычайно широк. Если всё же искать продуктивное определение для общих тенденций, то оно будет апофатическим. Это были если не анти-советские, то по крайней мере не-советские стихи. Впрочем, следует отметить, что авторы Вавилона легитимизировали верлибр в русской поэзии.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
«Вавилон» на руинах Советского Союза пересобрал поэтическое поле в целом. Участники движения приложили немало усилий по восстановлению связности культуры — то, что мы мыслим сейчас советскую неподцензурную поэзию как главное явление в русской поэзии 20-го века, — заслуга «Вавилона». Аналогично «Вавилон» вернул поэзии интеллектуальную, теоретическую направленность — от перепечатывания и популяризации трудов формалистов до, например, переводов из американской языковой поэзии. Но для меня лично важна отстаиваемая Вавилоном ценность единства разнонаправленных, непрерывно ищущих голосов.
Анна Фогель
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
Я очнулась поэтом на той стадии меж-медийного диалога в сообществе, когда второй интернет (поздние форумы и безликие поэтические страницы ВКонтакте, не всегда отделяемые от личных блогов) будто бы ещё не пересекался с первым интернетом (Facebook, сайты-лабиринты поэтических журналов, сетевые литературные проекты и всё то, что уже тогда для моих ровесников было предметом археологического исследования). Для меня, как человека из глубинки не только географической, но и интеллектуальной, пересечение этих двух культур было возможным лишь через носителей обеих. Таких носителей (конкретно: поэтов, очнувшихся поэтами в девяностых-нулевых, но благополучно перешагнувших со всем своим багажом, и с багажом унаследованным, в десятые) в моём окружении не было. «Вавилон» смоделировал современную поэзию такой, какой она вся должна была стать с началом сетевой дискретности и вседоступности. Та адекватная современности дистанция между актом «написать» и актом «опубликовать», тот адекватный эпохе промежуток для осмысления поэтического акта вообще, а ещё имени, слова поэта вместо его лица; то доверие, которое ты испытываешь к редакции как читатель (утраченное теперь в поэтических медиа, а прежде действительно заставлявшее проявлять внимание к неизвестным или забытым именам) — и та любовная враждебность, которую ты испытываешь к ней как автор, не включённый в проект; сейчас они драгоценны. Это мои представления о «Вавилоне» и о поэзии вообще (как если бы современная и несовременная поэзия рифмовались просто с хорошей и плохой, без датировки), сформировавшиеся одновременно. А какой был вопрос.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
Подозреваю, что дело здесь: а) в самой архитектуре альманаха; б) в констелляции авторов, чья связь друг с другом и веществом поэзии (если бы нам не приходилось отрицать его — как зло — во избежание ещё большего зла), кажется природной, обусловленной некоей потусторонней объективностью, а не редакторским вкусом или солидарностью узкого круга лиц. Это делает проект «книгой, которая всегда поблизости» не в том смысле, что она существует в свободном доступе, а в том, что она дышит тебе в затылок, её можно открыть с любого места и всегда найти забытое или неизвестное — недочитанное, неизбежное, неотъемлемое, ну и так далее. Я хочу сказать, что ограниченный «вавилонский» круг возникает не из узконаправленности, а из здорового поэтического высокомерия (в котором важна сама эта мера, конечно, а не высота) — и содержит в одной пробе практически всю возможную шкалу. Это играет роль отрезвляющую и болеутоляющую.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
Я воспользуюсь уловкой, потому что смущаюсь говорить об этих вещах и в то же время не знаю, как без них обойтись. Называть имена поэтов «Вавилона» — всё равно что выуживать имена из русскоязычной поэзии вообще; такой монолог дал бы лишь информацию о моих собственных предпочтениях и творческом пути, а сейчас эти сведения роли не играют. Однако вот что важно: у меня, как у представителя молодого поколения (а теперь уже поколения старших по песочнице), «Вавилон» никогда не ассоциировался с Дмитрием Кузьминым, Станиславом Львовским, Ольгой Зондберг или Ильёй Кукулиным (да, это имена, откуда-то извне приходящие на ум, когда пытаешься вообразить себе начало проекта) — хотя, само собой, эти авторы регулярно возникали на других линиях моего чтения. Скорее, ассоциативный ряд восходит к тем поэтам, к которым были обращены и усилия вышеупомянутых, их намерения сберечь поэзию от забвения и уничтожения. В общем, я говорю о ситуации, в которой ребёнок запомнил не маму и папу, а именинный торт, причём тот жутковатый, замутнённый светом старой лампочки в зимнее утро именинный торт, который в памяти отобразился как вечный и неповторимый. Может быть, мама и папа именно того и хотели, может быть, они на это и копили, может быть, ради этого они и старались не пырять друг друга ножом без повода — не знаю.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Здесь очевидна не сама поэтика, но организующий принцип. Каждый из «вавилонских» авторов работает на своём участке действительности — с той действительностью, которая ему доступна для погружения и изучения, тем инструментарием, который он получил и изобрёл. В то же время поэты взаимодействуют с веществом, которое находится за пределами литературной среды и её здорового метаболизма — вне богемной или андеграундной симуляции, даже если принадлежат ей или уже овладели ею; работают с субстанцией поэзии, иногда вырастающей в жест, если он нов и требует отваги, иногда ткущей саму себя, чтобы быть. Есть очень незаметный и очень важный нюанс: поэты, долгое время говорившие сами с собой, не знавшие, что кто-нибудь на свете занимается подобным, объединяясь, производят нечто иное, чем авторы, сгруппировавшиеся для того, чтобы производить похожее, претендующие и отбираемые в сообщество по принципу внешнего сходства — как раз-таки сходства считываемой рационально поэтики. Но как, по какому принципу объединялись и узнавали друг друга тогда, те? Разумеется, по принципу судьбоносных столкновений в дикой природе (урбанистической) — но что толкало поэтов в эти обстоятельства точно так, как в сочиняемые же стихи? Во-первых, я думаю, что эти параллельные явления провоцировала одна и та же муза, а во-вторых, убеждена, что всё это можно объяснить и с научной точки зрения, но только незачем.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
От «Вавилона» поэтическим «сообществом» был усвоен Дмитрий Кузьмин. Невозможность быть равнодушными к этому человеку. То, что мы называем поэтическим сообществом, — с одной стороны, это сетевое пространство, в котором функционируют мемы. С другой стороны — это новостное пространство, в котором функционируют инфоповоды. С третьей стороны — это лаборатория, в которой функционируют проекты. Но если чуть отдалиться от «сообщества», то, наверное, не от «Вавилона», а через него протянулись какие-то древние импульсы жизни и маленькой локальной независимости. Кем-то, вероятно, «Вавилон» был усвоен как поэтика и следовательно как ограничение, даже, может быть, добровольное. Кем-то его корпус воспринимается как репутационный ресурс, от которого зависит любое молодое предприятие — то есть снова как цензор. Любая современность изобилует искажениями, перегибами, воронками — если отстраниться от всего этого, то «Вавилон» мне просто напоминает о том, что опираться на индивидуальность значит опираться на одиночество; на то в себе, что ни с кем не соперничает и ни в ком не нуждается, и в то же время не является собственно личным, личностным, а относится к области дела, и затем совместного дела, в котором нельзя задеть за живое, но можно немножечко всколыхнуть и оживить умирающее.
Лиза Хереш
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
В 2018–2019 годы, когда я узнала о «Вавилоне», учась в десятом классе, это был сайт, который уже не советовали даже олимпиадные преподаватели (младшекурсники филфака МГУ, любящие «Московское время» и «Гражданскую оборону») — считалось, что это уже слишком круто даже для очень способных к литературе школьников. В смысле, туда можно было заглянуть и проверить, всех ли авторов ты знаешь из череды чёрных имен на оливковом фоне (не всех, конечно, но знать половину или треть уже было достаточно); пролистать случайную подборку автора, задержаться на визитной карточке. Однако как-то мысленно охватить эти имена и уж тем более сопоставить их с географиями или поколениями их носителей было слишком сложно. Казалось, что Вавилонская башня оказалась построена, но забраться для неё именно людям оказалось не под силу. Мы прибегали к знакомым именам авторов постарше, Сатуновскому или Сапгиру, но живые поэты пугали, потому что так не должно было быть — чтобы живые и писали.
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
На своём первом курсе филфака я уже чувствовала себя достаточно эрудированной, чтобы провести поездку в автобусе М3 до института с этим же оливковым сайтом в экране телефона. Кажется, моими любимыми страницами были Арсений Ровинский (осенью), Андрей Тавров (зимой), Шамшад Абдуллаев (весной), Марианна Гейде (летом). Я перечитывала их подборки при нажатии на имя несколько десятков раз. Думаю, даже сейчас я могу пересказать по памяти несколько их композиций. Мне кажется, что моё понимание графики письма или даже графики поэтической подборки пошло оттуда. Ещё есть авторы, которых я читаю только там до сих пор, хотя знаю, где можно их найти на любом другом сайте.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
Наверное, этих авторов и можно назвать «dавилонскими». Для меня это Станислав Львовский, Александр Анашевич (я обожаю его; вспомнила из-за опроса и собираюсь прямо сегодня засесть снова читать его поэмы), Михаил Гронас, Елена Михайлик.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Думаю, что она есть настолько, насколько может быть особой поэтика проекта, ставящего себе цель планерного захвата местности, поколенческого среза, колец на древесном стволе. Это точно поэтика всё ещё в основном текстуального измерения, не переходящая статус гибридной. Могу ошибаться, но, кажется, это поэтика другого типа сложности или герметичности — не как у нас, связанная с опасностью её разгерметизации, а связанная с намерением глубины.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Кажется, что это парадоксальное усвоение, произошедшее в совсем ином политическом воздухе (ну, и от «Вавилона» до поколения «Флагов» как минимум прошла ещё одна, если не две, когорты), привело к попытке поддержать уровень поэтической рефлексии и метафизической ставки уже в совсем расколдованном русофонном письме. Ещё мне кажется, что эта ставка не сыграла и продолжает это делать — и в этом достойном поражении нас всех мне видится какая-то деликатность и порядочность.
Кирилл Шубин
— Изменило ли первое знакомство с «Вавилоном» ваши представления о современной поэзии или, наоборот, встроилось в уже существующие?
Когда я начинал знакомиться с современной поэзией в конце 2010-х годов, «Вавилон» казался корпусом «классических» поэтов, без чтения которых нельзя разобраться в интересной литературе. Новая, «актуальная» же поэзия находилась во множестве журналов, чьи авторы отталкивались от диапазона традиций, удачно представленных «Вавилоном». Наверное он создал ту рамку, внутри которой я воспринимаю существующую литературу, хотя она дополнялась другими близкими ему проектами, игравшими для меня образовательную роль: учебник «Поэзия», подкаст «Полки», журнал «Воздух».
— Обращаетесь ли вы к «Вавилону» сейчас и если да, то по какому поводу? Какую роль для вас теперь играет этот проект?
До сих пор пользуюсь «Вавилоном» как базой данных новых «классиков». Постоянно на него захожу, читаю и перечитываю разные подборки. По ним всё ещё пишу учебные работы.
— Какие имена лично для вас ассоциируется с «Вавилоном» и почему?
Думая о «Вавилоне», вспоминаются Владимир Аристов, Аркадий Драгомощенко, Алексей Парщиков, Арсений Ровинский, Фёдор Сваровский, Андрей Сен-Сеньков. Возможно, они как представители так называемых «метареализма» и «нового эпоса» запомнились проще всего. Наверное, они вспомнились под знаком «Вавилона» как представители двух эпох: конца XX века и начинающегося XXI века, отразив собирательскую роль проекта.
— Существует ли особая поэтика «Вавилона»? Как бы вы её описали?
Вряд ли стоит ставить вопрос о единой поэтике «Вавилона»: его авторы слишком сильно друг от друга отличаются. Но, кроме всеохватности, которая относится к издательской стратегии, можно говорить о культуре собранной литературной среды. Проект отличался модернистской серьёзностью к слову, никогда не сводящемуся к декоративной забаве, поэтому множество оригинальных поэтик отвечает реальным потребностям авторов и читателей. Крайне общие и неопределённые слова, но другими на этот вопрос не ответить.
— Что, на ваш взгляд, было усвоено от «Вавилона» — поэтическим сообществом вообще и вами лично?
Как будто «Вавилон» помог соединить множество поэтик в едином поле. Как следствие, современные поэты вдохновляются не похожими друг на друга авторами, а очень разными традициями. Ряд авторов Премии Аркадия Драгомощенко сплавляли Драгомощенко с Кириллом Медведевым, а для поэтов «Флагов» было обычным симпатизировать Шамшаду Абдуллаеву, Василию Бородину, Алексею Парщикову, Фёдору Сваровскому и Елене Шварц одновременно. Эта всеохватность пустила глубокие корни, которыми питаются как психологическая лирика, так и авангардная поэзия.