La revista "Poesia" está concebida como una publicación trilingüe, que cuenta con traducciones literarias profesionales al inglés y al español para cada obra. Lamentablemente, en este momento los recursos de la redacción son extremadamente limitados, y no todos los materiales publicados cuentan con dichas traducciones. Actualmente trabajamos tanto en nuevos números de la revista como en la traducción al inglés y al español de los materiales ya publicados. Invitamos al lector a conocer la versión original en ruso de esta publicación.
Поэзия Любови Барковой представляет собой весьма сложный эксперимент с языком, требующий знаний не только поэтических, но и филологических, ведь поэт изучает природу языка, способы его проявления в сциентистском мире, научном и квазинаучном, изъясняется на языке, который свидетельствует поэзией о действительности. Эта действительность фрагментарна, раздроблена, формализована (только навязанной формой и держится).
Размышления о ней рождают текучесть (влажность, кровь) — потому что текучесть связана с языком, его непрерывностью, о чём в своё время размышлял футурист Александр Туфанов, тогда как с другой стороны она наводит на нас ужас, как об этом писал Леонид Липавский в своем трактате «Исследование ужаса». С подобным «наследием» работает и Любовь Баркова.
Стихотворение «Три попытки любовной лирики» состоит из трёх частей. Тема каждой задана цитатой из разговора, приведённой в скобках; и эти темы: влажность, память, кровь. Начальное «говорим» из скобок в поэтическом потоке разворачивается в восприятие поэтом этого «говорим». Любовь Баркова в самом начале вводит тему тождества — тавтологии, одного из ключевых понятий философии, в том числе философии языка. Тождество при поверхностном чтении может показаться лишь соединением двоих, их плоти, как и пишет Баркова, однако для неё это и вопрос соотношения, тождества крови, сосудов, говорения, «здесь». Для нее «здесь» — утверждение бытия, здесь-присутствия, события, — это принцип всегда повторяющегося и всегда нового, питающий все другие «здесь». Повтор слов (здесь, кровь, горькое) — это одновременно их утверждение и указание на их различность в проявлении себя; парономазическая взаимозаменяемость «тоски» и «точки» направляет читателя к первоисточнику тоски — к андрогинному «это не я». Это путь самопознания, который совершается через обретение себя целостного — в любви и поэтическом языке. Это — инициация. Целостность подразумевает совместную текучесть крови и памяти. Не единая плоть, а единая кровь-память, которая везде одна, а значит, и здесь, — это утверждение бытия.
ТРИ ПОПЫТКИ ЛЮБОВНОЙ ЛИРИКИ
1.
(говорим: тождество слишком влажно)
бывшие плотями текут по каждому «здесь»
это сосуды, ставшие
кровью
каждое «здесь» остальными «здесь» пропитывают, питают
это крови, ставшие
тоской
горькой точкой по встрече
горьким и каждым «здесь», жаждущим по «это не я»
2.
(говорим: не вспомню тебя, чтобы вспомнить нужно забыть)
может стать:
моя память по тебе
сосудами,
по ним текут памяти, как кровь ровные
может стать:
моё бывшее тело
точкой,
каждой точкой для твоей крови
3.
(говорим: не единой плотью станем, единой кровью)
плоть многа,
кровь —
одна, везде одна
Поэзия Любови Барковой изобилует экспериментами, которые касаются исследования древнеславянского языка, синтаксически возможных связей между словами, расшатанности слова. Поэт обращает внимание на новые принципы построения высказывания: несуществующие управления, затрудняющий понимание порядок слов, несоответствие лица и глагола. Кажется, что стихи, состоящие из одних фраз в скобках, призваны воскресить в нас память о языке — том, древнем, который менялся веками, о котором мы забыли, который скрылся от нас и осталось лишь упоминание отдельных слов в словарях с пометкой «устар.», «церк.-слав». Примеров немало: слово найдомо, контрроженна страдть, невидаемость глаза, выпокоена в небе и т. п. Любовь Баркова создаёт новые слова в поисках точного определения собственного состояния в состоянии языка, для этого она, опираясь на корень, зачастую пренебрегает морфологическими правилами: сборняясь, собствоум, скопл, вплотщенное, развёртность, наплотнобитый, умрущий, воформить, вынутье, околобесцветное. В русский язык она помещает английские словосочетания — переводы написанного, будто пытаясь понять смысл в разных высказываниях, письмах и прочтениях: «траву рвут они с корнем дурную. / the good herbs have no roots».
В поэзии Барковой можно обнаружить также элементы сюрреалистической поэтики и фактически ссылку на прощальные стихи Введенского «Где. Когда»: у Введенского встречаем мотив «виска», который лирический герой вынимает, чтобы выстрелить себе в висок; у Барковой сталкиваемся с мотивом «слёз», которые вкладывают лирической героине в слёзные железы: «тогда ты взяли свои слёзы / и вложили их в мои слёзные железы». Несоответствие местоимения «ты» и формы глагола «вы» говорит не только о потере «это не я» или о психическом расстройстве героини, но и о разладе языка как существования.
В продолжение этой темы и стихотворение «расчётчи:цы на то, что», с неожиданным использованием двоеточия, с выделенным «цы», ассоциирующимся с «рцы» (именем буквы «р» в древнеславянском, а также формой глагола со смыслом «скажи»), с введением чужой речи, выделенной кавычками. Стихотворение словно исследует тему замедления крови, а заодно памяти, смерти как вытекания текучести в небо; расчётчицы — мойры, парки, звездочёты разного разлива, всё измеряющие жизнь, всё применяющие новые оптики.
***
«расчётчи:цы на то, что
им станут не верить».
даже кровь моя медленна.
даже из тела
выходит она не внутри бессилия,
а ровной ночью,
выпоко́ена
в небе, околобесцветом.
из кожи проходится
мерно и не спеша,
с примерным, но
планом:
«станут с ними спорить,
придумают новые оптики».
Поэзия Любови Барковой, — та, с которой я ознакомилась, — насыщена разными смыслами и экспериментами, заставляющими читателя вспомнить о потерянном языке, о разных поэтических практиках, о существовании, которое неотделимо от языка. Поэтому текучесть, являющая для поэта центральную метафору жизни, неотделима от крови и памяти.
Не сомневаюсь, что книга под названием «Все существуют и всё существует», отсылающая к древнеегипетскому «всё — одно», найдёт своего читателя и своих толкователей.