Poetry magazine is conceived as a trilingual publication, featuring professional literary translations into English and Spanish for each piece. Unfortunately, the editorial resources are currently extremely limited, and not all published materials are accompanied by such translations. At present, we are working both on new issues of the magazine and on translating already published materials into English and Spanish. We invite readers to explore the original Russian version of this publication.
Поэзия Любови Барковой представляет собой весьма сложный эксперимент с языком, требующий знаний не только поэтических, но и филологических, ведь поэт изучает природу языка, способы его проявления в сциентистском мире, научном и квазинаучном, изъясняется на языке, который свидетельствует поэзией о действительности. Эта действительность фрагментарна, раздроблена, формализована (только навязанной формой и держится).
Размышления о ней рождают текучесть (влажность, кровь) — потому что текучесть связана с языком, его непрерывностью, о чём в своё время размышлял футурист Александр Туфанов, тогда как с другой стороны она наводит на нас ужас, как об этом писал Леонид Липавский в своем трактате «Исследование ужаса». С подобным «наследием» работает и Любовь Баркова.
Стихотворение «Три попытки любовной лирики» состоит из трёх частей. Тема каждой задана цитатой из разговора, приведённой в скобках; и эти темы: влажность, память, кровь. Начальное «говорим» из скобок в поэтическом потоке разворачивается в восприятие поэтом этого «говорим». Любовь Баркова в самом начале вводит тему тождества — тавтологии, одного из ключевых понятий философии, в том числе философии языка. Тождество при поверхностном чтении может показаться лишь соединением двоих, их плоти, как и пишет Баркова, однако для неё это и вопрос соотношения, тождества крови, сосудов, говорения, «здесь». Для нее «здесь» — утверждение бытия, здесь-присутствия, события, — это принцип всегда повторяющегося и всегда нового, питающий все другие «здесь». Повтор слов (здесь, кровь, горькое) — это одновременно их утверждение и указание на их различность в проявлении себя; парономазическая взаимозаменяемость «тоски» и «точки» направляет читателя к первоисточнику тоски — к андрогинному «это не я». Это путь самопознания, который совершается через обретение себя целостного — в любви и поэтическом языке. Это — инициация. Целостность подразумевает совместную текучесть крови и памяти. Не единая плоть, а единая кровь-память, которая везде одна, а значит, и здесь, — это утверждение бытия.
ТРИ ПОПЫТКИ ЛЮБОВНОЙ ЛИРИКИ
1.
(говорим: тождество слишком влажно)
бывшие плотями текут по каждому «здесь»
это сосуды, ставшие
кровью
каждое «здесь» остальными «здесь» пропитывают, питают
это крови, ставшие
тоской
горькой точкой по встрече
горьким и каждым «здесь», жаждущим по «это не я»
2.
(говорим: не вспомню тебя, чтобы вспомнить нужно забыть)
может стать:
моя память по тебе
сосудами,
по ним текут памяти, как кровь ровные
может стать:
моё бывшее тело
точкой,
каждой точкой для твоей крови
3.
(говорим: не единой плотью станем, единой кровью)
плоть многа,
кровь —
одна, везде одна
Поэзия Любови Барковой изобилует экспериментами, которые касаются исследования древнеславянского языка, синтаксически возможных связей между словами, расшатанности слова. Поэт обращает внимание на новые принципы построения высказывания: несуществующие управления, затрудняющий понимание порядок слов, несоответствие лица и глагола. Кажется, что стихи, состоящие из одних фраз в скобках, призваны воскресить в нас память о языке — том, древнем, который менялся веками, о котором мы забыли, который скрылся от нас и осталось лишь упоминание отдельных слов в словарях с пометкой «устар.», «церк.-слав». Примеров немало: слово найдомо, контрроженна страдть, невидаемость глаза, выпокоена в небе и т. п. Любовь Баркова создаёт новые слова в поисках точного определения собственного состояния в состоянии языка, для этого она, опираясь на корень, зачастую пренебрегает морфологическими правилами: сборняясь, собствоум, скопл, вплотщенное, развёртность, наплотнобитый, умрущий, воформить, вынутье, околобесцветное. В русский язык она помещает английские словосочетания — переводы написанного, будто пытаясь понять смысл в разных высказываниях, письмах и прочтениях: «траву рвут они с корнем дурную. / the good herbs have no roots».
В поэзии Барковой можно обнаружить также элементы сюрреалистической поэтики и фактически ссылку на прощальные стихи Введенского «Где. Когда»: у Введенского встречаем мотив «виска», который лирический герой вынимает, чтобы выстрелить себе в висок; у Барковой сталкиваемся с мотивом «слёз», которые вкладывают лирической героине в слёзные железы: «тогда ты взяли свои слёзы / и вложили их в мои слёзные железы». Несоответствие местоимения «ты» и формы глагола «вы» говорит не только о потере «это не я» или о психическом расстройстве героини, но и о разладе языка как существования.
В продолжение этой темы и стихотворение «расчётчи:цы на то, что», с неожиданным использованием двоеточия, с выделенным «цы», ассоциирующимся с «рцы» (именем буквы «р» в древнеславянском, а также формой глагола со смыслом «скажи»), с введением чужой речи, выделенной кавычками. Стихотворение словно исследует тему замедления крови, а заодно памяти, смерти как вытекания текучести в небо; расчётчицы — мойры, парки, звездочёты разного разлива, всё измеряющие жизнь, всё применяющие новые оптики.
***
«расчётчи:цы на то, что
им станут не верить».
даже кровь моя медленна.
даже из тела
выходит она не внутри бессилия,
а ровной ночью,
выпоко́ена
в небе, околобесцветом.
из кожи проходится
мерно и не спеша,
с примерным, но
планом:
«станут с ними спорить,
придумают новые оптики».
Поэзия Любови Барковой, — та, с которой я ознакомилась, — насыщена разными смыслами и экспериментами, заставляющими читателя вспомнить о потерянном языке, о разных поэтических практиках, о существовании, которое неотделимо от языка. Поэтому текучесть, являющая для поэта центральную метафору жизни, неотделима от крови и памяти.
Не сомневаюсь, что книга под названием «Все существуют и всё существует», отсылающая к древнеегипетскому «всё — одно», найдёт своего читателя и своих толкователей.