Poetry magazine is conceived as a trilingual publication, featuring professional literary translations into English and Spanish for each piece. Unfortunately, the editorial resources are currently extremely limited, and not all published materials are accompanied by such translations. At present, we are working both on new issues of the magazine and on translating already published materials into English and Spanish. We invite readers to explore the original Russian version of this publication.
Ранней весной 2022 мы приостановили, а в 2024-м закрыли англоязычный журнал Cardinal Points, посвящённый восточноевропейским литературам, прежде всего русской, в английских переводах. Это было самостоятельное по отношению к русскоязычным «Сторонам света» издание, последние годы существовавшее под крышей Славянского отделения университета Брауна. Продолжать CPJ в его прежнем виде нам (Борису Дралюку, Роберту Чандлеру и мне) казалось невозможно — требовался новый язык издания, новая концепция. Русский журнал «Стороны света» к тому моменту уже был закрыт.
Журнал по определению сущность говорящая. И в тот момент как редакторы мы выбрали молчание.
Есть адорнианский отказ от речи, этическая позиция: речь как варварство и фальсификация страдания. Есть основанный на известном положении Ханны Арендт: пустеющая речь, речь без мысли как форма немоты. Есть, по Лиотару, молчание как структурно невозможное в доселе существующем языке событие. И есть, конечно, по Беньямину: немота как принципиальная непередаваемость глубинного опыта (Erfahrung).
Но, именно следуя Беньямину, парадоксальным образом открывается, в принципе, возможность речи и её трансляции, вытекающая из невозможности: традиционных форм передач Erfahrung и вообще смысла, непредставимости в такой ситуации каких-либо линейных форм, нарратива и слитности.
То есть поэтическое издание времён катастрофы возможно, но это уже другое издание и иная форма смыслопередачи: архив в движении, самим своим существом, своим бумажным или цифровым телом представляющий собой прерванную речь, неуместность какой-либо регулярности, дедлайнов и т. п. Как и поэзия, ломающая свой же медиум, он ломает само понятие повторяющейся вещи, ритмического, пульсирующего культурного события. Периодическое издание, нормализирующее, банализирующее катастрофу, превращающее её в жанр — неуместно. Но без какой-то трансляции словесных форм молчание затвердевает и становится забвением.
Итак, есть журналы времен войны и бури, времен коллапса и трагедии; и есть журналы затишья, даже стагнации, когда жизнь продолжается, но смысл ещё неясен. Начиная, по крайней мере, с Болотной, этот просвет между штормами начал стягиваться, с 2014-го всё более стремительно и очевидно, а потом в 2022-м закрылся совершенно.
Журнал времён плато — как река, текущая по равнине: меандры, кажущаяся бескрайной пойма, медленная эрозия, затоны, выжидание. А вне метрополии, если редакторы не эксплуатируют своё эмигрантство — некий межъязыковой и межкультурный дрейф. Всё разрешено, и если и есть какой-то внутренний запрет, то это сознательный отказ от ощущения прибытия, arrival.
«Стосвет» и был журналом протяжённости, а не отдельных эпических событий. Ибо во время стагнации всякая драма временна, и сама структура сопротивляется тому, что в американской поэзии охотно определяется податливым словом urgency; сопротивляется необходимости постоянного обновления. Такому журналу свойственна сдержанность, understatement, плавные смены регистра. Он легко выдерживает низкое напряжение речи и не отвергает тихое высказывание, по крайней мере, не отвергает его за эту тихость; не торопит опыт на его пути к смыслу. Из номера в номер происходит и длится осторожное нащупывание выражения; продолжается и детализируется одомашнивание, приручение языка. И ещё: такой журнал создает связанный с ним относительно постоянный коллегиальный и дружеский круг, сообщество — конечно разомкнутое, но определённое.
Соответственно и роль редактора-издателя несколько иная. Редакторы такого журнала не обязаны постоянно «открывать» новые голоса (хоть они сами собой достаточно часто появлялись у нас в «Стосвете»); формировать движения, тренды, заниматься брэндингом. Проводить энергичные презентации в обязательном регулярном порядке — а только когда захочется: спокойные чтения. И, конечно, не обязаны постоянно заниматься, засучив рукава, саморекламой. Задача редакторов тут скорее кураторская: создавать пространство для высказывания и позволять ему созревать прилюдно. Забота, опека. Задумчивость и точность, а не декларация. Уверенность и определённость ритма, пусть и не метрономно-регулярного. Смыслообразующая композиция в каждом выпуске. По крайней мере, так мы понимали свою задачу.
Такими были маленькие журналы в периоды между катастрофами: Broom, журнал американских экспатриантов в Европе в первой половине 1920-х; парижский Transition, полиязычное издание, просуществовавшее почти до Второй мировой войны, — открытый эксперименту и серийности, несколько маргинальный по отношению к господствующему модернизму. И потом, в послевоенные годы: тихий чикагский журнал Poetry и The Hudson Review, спокойный, основательный — типичное издание времён культурного плато. Ну и, конечно, русские эмигрантские журналы Парижа и Берлина в 1920-х и 1930-х, «Современные записки», «Числа». Такие журналы позволяют незаконченной жизни оставаться незаконченной; являют собой не только пространство для плавающей, находящейся в межсобытийном дрейфе культуры, но и самостоятельную интегральную форму, сводящую разнообразные высказывания в одно. Таков был и «Стосвет».
Началось-то всё не с журнала, а с некоего «Союза „и“». Поначалу нас было четверо в этом союзе: Олег Вулф, Владимир Гандельсман, Григорий Стариковский и я. Название возникло случайно: накануне я почему-то оказалась на некой славистской конференции, а там в программе был очень длинный доклад об очень маленьком русском грамматическом союзе «а». Я томилась в лекционном зале и от нечего делать раздумывала о небывалой мощи такой скромной части речи.
Возвращаясь в то время, я думаю о том, как ненароком это всё начиналось: в конце декабря 2004-го Олег создал страницы каждому члену разрастающегося союза «и», а потом сама собой появилась идея журнала. И был весенний день — снег только что сошёл, уже ваялся первый номер — мы говорили с ним по телефону, ещё из наших прежних жизней: Олег из Бруклина, я из нью-джерсийского леса, по которому я брела, машинально разглядывая корни под ногами, их рисунок. Так что воспоминание как-то связано у меня с физической памятью весенней тропы, подошвы, наступающей на твёрдые корни. Олег уговаривал меня стать не редактором отдела поэзии, а соредактором всего проекта. Кроме нас в журнале ещё никого не было. Даже и названия толком не было. Я отказывалась — это никак не влезало в мою жизнь. И вдруг он сказал: «Ты прирождённый редактор. У тебя горячие руки». Меня это тронуло — такой странный довод в совершенно техническом разговоре. И неожиданно для себя я согласилась. Тогда же, в северо-нью-джерсийском лесу, мы придумали и название: нас интересовал свет, его грани.
Потом очень много всего произошло, но вспомнить начало мне помогают два интервью Александру Генису на радио «Свобода», в огромном здании на Federal Plaza в Нью-Йорке: первое в декабре 2005, а второе через три с половиной года. Они есть в сети.
В том первом интервью я сказала что-то в том смысле, что это исток, а не устье. И о том, что мы не ставим никаких особых ограничений. К этому, конечно, нам как редакторам пришлось не раз возвращаться. Забавно, в связи с вашим новым журналом, замечание Гениса о том, что несмотря на разнообразие жанров и рубрик, всё в нашем первом выпуске (на тот момент единственном) — это «либо стихи, либо эссеистика, либо проза, похожая на стихи». Это было удивившее нас поначалу, но очень тонкое и верное наблюдение. Ибо создание журнального номера, в нашем представлении, имело отношение к некой гармоничности. Я даже процитировала фразу, автора которой не помнила: музыка — это хорошее движение к гармонии. Оба редактора, Олег и я, прежде всего были поэты. А стихотворение, сказала я, это концентрированная вещь, и то, что мы пытаемся сделать, должно быть экономно, определённо, запоминаемо, должно иметь ясную, но сложную композицию, которая (композиция) и сама по себе имеет смысл. Создавая журнал, мы имели в виду смыслообразующее разнообразие, а не сборник. Поэтому, сказала я, хоть у нас в портфеле есть уже некоторое количество прекрасных текстов, мы не будем их всех запихивать в один номер. Ибо само по себе творение журнала — это мегастихотворение.
У нас не было манифеста, не было заявления о намерениях. Олег сказал об этом в свойственной ему, несколько криптической и парадоксальной манере: «Нет необходимости в большом количестве слов для того, чтобы они начали расходиться с делом. Мы будем делать дело, а там посмотрим». Нет никакой необходимости в ещё одном журнале. Разве что необходимость появляется в жизни одного человека, и относится скорее к экзистенции, чем культурологии. Наш журнал (а вначале союз) появился, потому что возникла такая необходимость в жизни Олега. И был повод, исходная точка: смерть под самый новый 2005 год прекрасного питерского поэта Льва Дановского (Айзенштадта). Тогда мы и создали союз «и» — как отклик этой смерти. А потом и журнал. И самый первый номер был посвящён ему.
Прошло три с половиной года, и в 2009-м мы снова оказались на «Свободе». Второе интервью Генис начал с наблюдения, что обычно эмигрантские журналы недолговечны. В Греции, сказал он, газета называется «эфемериды». И обычно новые журналы тоже такие эфемериды. А мы вот уже держимся аж три с половиной года.
К тому времени вышел уже десятый номер, в том числе и на бумаге. Читали журнал в разных странах, портфель лопался. Но сейчас, из 2026 года, я вижу начало наших проблем, которые потом станут непреодолимыми. Хотя Олег настаивал на том, что мы не эмигрантский, а просто «хороший русский литературный журнал» (и так это и было, по крайней мере, так нам писали читатели), проблема распространения книжек журнала становилась всё более очевидной. Но мы, увлечённые процессом, как-то не замечали этого. В том первом разговоре с Генисом Олег упомянул «Современник», годовая подписка на который «стоила 25 рублей ассигнациями, и пять рублей стоила пересылка, и пять рублей стоила корова». Тираж «Современника» был больше, чем сейчас может показаться — две тысячи с лишним, хотя подписчиков было меньше тысячи, примерно 600-700, так что больше половины оставалась нераспроданной. Но «Современник» распространялся в России. А как нашему «Стосвету» было попадать в метрополию, мы понятия не имели. Мы не могли летать в Россию и привозить его с собой, не могли посылать почтой, не знали, как связываться с магазинами — мы с Олегом были издатели финансово довольно маломощные и в бизнес-отношении совершенно безграмотные. Так что читали «Стороны» в основном тут — и, конечно, в интернете: у нас был подробный сайт, Олег программировал его сам — ещё в html.
У журнала были две особенности. Первая — авторские номера. Например, два выпуска, условно говоря, «питерских», составлял Володя Гандельсман; один (посвящённый переводам) Гриша Стариковский; был сибирский номер, начатый Романом Солнцевым — но он умер, не успев его закончить. И уже под самый конец я пригласила Катю Капович быть составителем №17 (2017) — он стал предпоследним и единственный из выпусков был напечатан в России.
Вторая особенность — композиционная сбитость. И ещё — рубрики, которыми мы увлекались — всякие записки, заметки, дневники и так далее. Такое есть и в других журналах, конечно, но у нас эти жанры составляли необычно большую долю.
Эти наши «записки» — особенный вид текста, немного похожий на появившийся в XIX веке, когда английские женщины стали выезжать на курорты или посмотреть на мир и принялись массово писать дневники путешественниц. Это не травелоги, хотя был у нас и раздел «Плавание». Это именно записки-свидетельства. В те годы, в середине 2000-х, многие выходцы из России уже оказывались волей судьбы за границей и как-то пытались там устроиться. Среди них были инженеры метро, уличные художники, санитары в домах престарелых и так далее — в Америке и особенно в Европе. Их записки казались мне необыкновенно важными свидетельствами времени. По крайней мере, лично мне их всегда было интересно читать. И в них была та чистота тона, не-литературность, которую я ценю и красоту которой мне трудно объяснить.
И ещё была у нас такая междусобойная серия, для собственного развлечения: микро-эссе «Стосветские поместья», как правило анонимные. Некоторые мы с Олегом мы писали вместе, в чате Скайпа, когда оказывались врозь, но пару раз заканчивали уже из разных комнат одной квартиры. К игре присоединились члены редколлегии: например, один текст для «Поместий» написал наш друг художник Слава Полищук.
«Стосвет» выстоял довольно долго, учитывая, что нам не удалось попасть в «Журнальный зал» (отдельная история), так что даже онлайн присутствие было довольно локальное, нишевое. Но мы решительно не были эмигрантским журналом. Эмигрантское там было только одно: присущий переселенцу «фасетчатый глаз редактора», о котором тогда, в самом начале, сказал Генису Олег.
21 июля 2011 года Олег погиб. Я думала журнал закрыть. Но через четыре года все-таки продолжила. Специальный, посвящённый Олегу № 15 снова вышел на бумаге. Презентация его прошла 22 июля 2015 года в нью-йоркском кафе «Дядя Ваня».
В 2019-м я выпустила последний, №18. Тогда же я закрыла и переводческий конкурс «Компас» (русская поэзия в английских переводах). Каждый сезон этого конкурса, начиная с 2011-го, был посвящён одному поэту: Слуцкому, Гумилеву, Цветаевой, Тарковскому, Петровых и т. д. А этот последний впервые был посвящен текстам поэта-современника — Марии Степановой. То есть в этом могло померещиться некое новое начало. Но я решила поставить точку. В феврале Маша как раз оказалась в Нью-Йорке, и мы провели заключительные чтения «Компаса».
В июне 2019 я приехала в Москву, и в Центр Вознесенского, на закрытие «Стосвета» и презентацию последнего номера, пришёл Андрей Тавров с двумя своими студентами. Один из них был Миша Бордуновский, уже задумывавший свои проекты. Так и получилось, что наши журналы, их судьбы, оказались неожиданно и прекрасно связаны.
Что касается Стосвета, журнал перестал существовать как живое, стал архивом. Но как это бывает порой с исчезающими из жизни людьми, возникший вокруг него драгоценный круг остался.
19 марта 2026