La revista Poesía está concebida como una publicación trilingüe, que cuenta con traducciones literarias profesionales al inglés y al español para cada obra. Por disgracia, en este momento los recursos de la redacción son extremadamente limitados, y no todos los materiales publicados cuentan con dichas traducciones. Actualmente trabajamos como en la traducción al inglés y al español de los materiales ya publicados, tanto en nuevos números de la revista. Invitamos a conocer la versión original de esta publicación en ruso.
Ранней весной 2022 мы приостановили, а в 2024-м закрыли англоязычный журнал Cardinal Points, посвящённый восточноевропейским литературам, прежде всего русской, в английских переводах. Это было самостоятельное по отношению к русскоязычным «Сторонам света» издание, последние годы существовавшее под крышей Славянского отделения университета Брауна. Продолжать CPJ в его прежнем виде нам (Борису Дралюку, Роберту Чандлеру и мне) казалось невозможно — требовался новый язык издания, новая концепция. Русский журнал «Стороны света» к тому моменту уже был закрыт.
Журнал по определению сущность говорящая. И в тот момент как редакторы мы выбрали молчание.
Есть адорнианский отказ от речи, этическая позиция: речь как варварство и фальсификация страдания. Есть основанный на известном положении Ханны Арендт: пустеющая речь, речь без мысли как форма немоты. Есть, по Лиотару, молчание как структурно невозможное в доселе существующем языке событие. И есть, конечно, по Беньямину: немота как принципиальная непередаваемость глубинного опыта (Erfahrung).
Но, именно следуя Беньямину, парадоксальным образом открывается, в принципе, возможность речи и её трансляции, вытекающая из невозможности: традиционных форм передач Erfahrung и вообще смысла, непредставимости в такой ситуации каких-либо линейных форм, нарратива и слитности.
То есть поэтическое издание времён катастрофы возможно, но это уже другое издание и иная форма смыслопередачи: архив в движении, самим своим существом, своим бумажным или цифровым телом представляющий собой прерванную речь, неуместность какой-либо регулярности, дедлайнов и т. п. Как и поэзия, ломающая свой же медиум, он ломает само понятие повторяющейся вещи, ритмического, пульсирующего культурного события. Периодическое издание, нормализирующее, банализирующее катастрофу, превращающее её в жанр — неуместно. Но без какой-то трансляции словесных форм молчание затвердевает и становится забвением.
Итак, есть журналы времен войны и бури, времен коллапса и трагедии; и есть журналы затишья, даже стагнации, когда жизнь продолжается, но смысл ещё неясен. Начиная, по крайней мере, с Болотной, этот просвет между штормами начал стягиваться, с 2014-го всё более стремительно и очевидно, а потом в 2022-м закрылся совершенно.
Журнал времён плато — как река, текущая по равнине: меандры, кажущаяся бескрайной пойма, медленная эрозия, затоны, выжидание. А вне метрополии, если редакторы не эксплуатируют своё эмигрантство — некий межъязыковой и межкультурный дрейф. Всё разрешено, и если и есть какой-то внутренний запрет, то это сознательный отказ от ощущения прибытия, arrival.
«Стосвет» и был журналом протяжённости, а не отдельных эпических событий. Ибо во время стагнации всякая драма временна, и сама структура сопротивляется тому, что в американской поэзии охотно определяется податливым словом urgency; сопротивляется необходимости постоянного обновления. Такому журналу свойственна сдержанность, understatement, плавные смены регистра. Он легко выдерживает низкое напряжение речи и не отвергает тихое высказывание, по крайней мере, не отвергает его за эту тихость; не торопит опыт на его пути к смыслу. Из номера в номер происходит и длится осторожное нащупывание выражения; продолжается и детализируется одомашнивание, приручение языка. И ещё: такой журнал создает связанный с ним относительно постоянный коллегиальный и дружеский круг, сообщество — конечно разомкнутое, но определённое.
Соответственно и роль редактора-издателя несколько иная. Редакторы такого журнала не обязаны постоянно «открывать» новые голоса (хоть они сами собой достаточно часто появлялись у нас в «Стосвете»); формировать движения, тренды, заниматься брэндингом. Проводить энергичные презентации в обязательном регулярном порядке — а только когда захочется: спокойные чтения. И, конечно, не обязаны постоянно заниматься, засучив рукава, саморекламой. Задача редакторов тут скорее кураторская: создавать пространство для высказывания и позволять ему созревать прилюдно. Забота, опека. Задумчивость и точность, а не декларация. Уверенность и определённость ритма, пусть и не метрономно-регулярного. Смыслообразующая композиция в каждом выпуске. По крайней мере, так мы понимали свою задачу.
Такими были маленькие журналы в периоды между катастрофами: Broom, журнал американских экспатриантов в Европе в первой половине 1920-х; парижский Transition, полиязычное издание, просуществовавшее почти до Второй мировой войны, — открытый эксперименту и серийности, несколько маргинальный по отношению к господствующему модернизму. И потом, в послевоенные годы: тихий чикагский журнал Poetry и The Hudson Review, спокойный, основательный — типичное издание времён культурного плато. Ну и, конечно, русские эмигрантские журналы Парижа и Берлина в 1920-х и 1930-х, «Современные записки», «Числа». Такие журналы позволяют незаконченной жизни оставаться незаконченной; являют собой не только пространство для плавающей, находящейся в межсобытийном дрейфе культуры, но и самостоятельную интегральную форму, сводящую разнообразные высказывания в одно. Таков был и «Стосвет».
Началось-то всё не с журнала, а с некоего «Союза „и“». Поначалу нас было четверо в этом союзе: Олег Вулф, Владимир Гандельсман, Григорий Стариковский и я. Название возникло случайно: накануне я почему-то оказалась на некой славистской конференции, а там в программе был очень длинный доклад об очень маленьком русском грамматическом союзе «а». Я томилась в лекционном зале и от нечего делать раздумывала о небывалой мощи такой скромной части речи.
Возвращаясь в то время, я думаю о том, как ненароком это всё начиналось: в конце декабря 2004-го Олег создал страницы каждому члену разрастающегося союза «и», а потом сама собой появилась идея журнала. И был весенний день — снег только что сошёл, уже ваялся первый номер — мы говорили с ним по телефону, ещё из наших прежних жизней: Олег из Бруклина, я из нью-джерсийского леса, по которому я брела, машинально разглядывая корни под ногами, их рисунок. Так что воспоминание как-то связано у меня с физической памятью весенней тропы, подошвы, наступающей на твёрдые корни. Олег уговаривал меня стать не редактором отдела поэзии, а соредактором всего проекта. Кроме нас в журнале ещё никого не было. Даже и названия толком не было. Я отказывалась — это никак не влезало в мою жизнь. И вдруг он сказал: «Ты прирождённый редактор. У тебя горячие руки». Меня это тронуло — такой странный довод в совершенно техническом разговоре. И неожиданно для себя я согласилась. Тогда же, в северо-нью-джерсийском лесу, мы придумали и название: нас интересовал свет, его грани.
Потом очень много всего произошло, но вспомнить начало мне помогают два интервью Александру Генису на радио «Свобода», в огромном здании на Federal Plaza в Нью-Йорке: первое в декабре 2005, а второе через три с половиной года. Они есть в сети.
В том первом интервью я сказала что-то в том смысле, что это исток, а не устье. И о том, что мы не ставим никаких особых ограничений. К этому, конечно, нам как редакторам пришлось не раз возвращаться. Забавно, в связи с вашим новым журналом, замечание Гениса о том, что несмотря на разнообразие жанров и рубрик, всё в нашем первом выпуске (на тот момент единственном) — это «либо стихи, либо эссеистика, либо проза, похожая на стихи». Это было удивившее нас поначалу, но очень тонкое и верное наблюдение. Ибо создание журнального номера, в нашем представлении, имело отношение к некой гармоничности. Я даже процитировала фразу, автора которой не помнила: музыка — это хорошее движение к гармонии. Оба редактора, Олег и я, прежде всего были поэты. А стихотворение, сказала я, это концентрированная вещь, и то, что мы пытаемся сделать, должно быть экономно, определённо, запоминаемо, должно иметь ясную, но сложную композицию, которая (композиция) и сама по себе имеет смысл. Создавая журнал, мы имели в виду смыслообразующее разнообразие, а не сборник. Поэтому, сказала я, хоть у нас в портфеле есть уже некоторое количество прекрасных текстов, мы не будем их всех запихивать в один номер. Ибо само по себе творение журнала — это мегастихотворение.
У нас не было манифеста, не было заявления о намерениях. Олег сказал об этом в свойственной ему, несколько криптической и парадоксальной манере: «Нет необходимости в большом количестве слов для того, чтобы они начали расходиться с делом. Мы будем делать дело, а там посмотрим». Нет никакой необходимости в ещё одном журнале. Разве что необходимость появляется в жизни одного человека, и относится скорее к экзистенции, чем культурологии. Наш журнал (а вначале союз) появился, потому что возникла такая необходимость в жизни Олега. И был повод, исходная точка: смерть под самый новый 2005 год прекрасного питерского поэта Льва Дановского (Айзенштадта). Тогда мы и создали союз «и» — как отклик этой смерти. А потом и журнал. И самый первый номер был посвящён ему.
Прошло три с половиной года, и в 2009-м мы снова оказались на «Свободе». Второе интервью Генис начал с наблюдения, что обычно эмигрантские журналы недолговечны. В Греции, сказал он, газета называется «эфемериды». И обычно новые журналы тоже такие эфемериды. А мы вот уже держимся аж три с половиной года.
К тому времени вышел уже десятый номер, в том числе и на бумаге. Читали журнал в разных странах, портфель лопался. Но сейчас, из 2026 года, я вижу начало наших проблем, которые потом станут непреодолимыми. Хотя Олег настаивал на том, что мы не эмигрантский, а просто «хороший русский литературный журнал» (и так это и было, по крайней мере, так нам писали читатели), проблема распространения книжек журнала становилась всё более очевидной. Но мы, увлечённые процессом, как-то не замечали этого. В том первом разговоре с Генисом Олег упомянул «Современник», годовая подписка на который «стоила 25 рублей ассигнациями, и пять рублей стоила пересылка, и пять рублей стоила корова». Тираж «Современника» был больше, чем сейчас может показаться — две тысячи с лишним, хотя подписчиков было меньше тысячи, примерно 600-700, так что больше половины оставалась нераспроданной. Но «Современник» распространялся в России. А как нашему «Стосвету» было попадать в метрополию, мы понятия не имели. Мы не могли летать в Россию и привозить его с собой, не могли посылать почтой, не знали, как связываться с магазинами — мы с Олегом были издатели финансово довольно маломощные и в бизнес-отношении совершенно безграмотные. Так что читали «Стороны» в основном тут — и, конечно, в интернете: у нас был подробный сайт, Олег программировал его сам — ещё в html.
У журнала были две особенности. Первая — авторские номера. Например, два выпуска, условно говоря, «питерских», составлял Володя Гандельсман; один (посвящённый переводам) Гриша Стариковский; был сибирский номер, начатый Романом Солнцевым — но он умер, не успев его закончить. И уже под самый конец я пригласила Катю Капович быть составителем №17 (2017) — он стал предпоследним и единственный из выпусков был напечатан в России.
Вторая особенность — композиционная сбитость. И ещё — рубрики, которыми мы увлекались — всякие записки, заметки, дневники и так далее. Такое есть и в других журналах, конечно, но у нас эти жанры составляли необычно большую долю.
Эти наши «записки» — особенный вид текста, немного похожий на появившийся в XIX веке, когда английские женщины стали выезжать на курорты или посмотреть на мир и принялись массово писать дневники путешественниц. Это не травелоги, хотя был у нас и раздел «Плавание». Это именно записки-свидетельства. В те годы, в середине 2000-х, многие выходцы из России уже оказывались волей судьбы за границей и как-то пытались там устроиться. Среди них были инженеры метро, уличные художники, санитары в домах престарелых и так далее — в Америке и особенно в Европе. Их записки казались мне необыкновенно важными свидетельствами времени. По крайней мере, лично мне их всегда было интересно читать. И в них была та чистота тона, не-литературность, которую я ценю и красоту которой мне трудно объяснить.
И ещё была у нас такая междусобойная серия, для собственного развлечения: микро-эссе «Стосветские поместья», как правило анонимные. Некоторые мы с Олегом мы писали вместе, в чате Скайпа, когда оказывались врозь, но пару раз заканчивали уже из разных комнат одной квартиры. К игре присоединились члены редколлегии: например, один текст для «Поместий» написал наш друг художник Слава Полищук.
«Стосвет» выстоял довольно долго, учитывая, что нам не удалось попасть в «Журнальный зал» (отдельная история), так что даже онлайн присутствие было довольно локальное, нишевое. Но мы решительно не были эмигрантским журналом. Эмигрантское там было только одно: присущий переселенцу «фасетчатый глаз редактора», о котором тогда, в самом начале, сказал Генису Олег.
21 июля 2011 года Олег погиб. Я думала журнал закрыть. Но через четыре года все-таки продолжила. Специальный, посвящённый Олегу № 15 снова вышел на бумаге. Презентация его прошла 22 июля 2015 года в нью-йоркском кафе «Дядя Ваня».
В 2019-м я выпустила последний, №18. Тогда же я закрыла и переводческий конкурс «Компас» (русская поэзия в английских переводах). Каждый сезон этого конкурса, начиная с 2011-го, был посвящён одному поэту: Слуцкому, Гумилеву, Цветаевой, Тарковскому, Петровых и т. д. А этот последний впервые был посвящен текстам поэта-современника — Марии Степановой. То есть в этом могло померещиться некое новое начало. Но я решила поставить точку. В феврале Маша как раз оказалась в Нью-Йорке, и мы провели заключительные чтения «Компаса».
В июне 2019 я приехала в Москву, и в Центр Вознесенского, на закрытие «Стосвета» и презентацию последнего номера, пришёл Андрей Тавров с двумя своими студентами. Один из них был Миша Бордуновский, уже задумывавший свои проекты. Так и получилось, что наши журналы, их судьбы, оказались неожиданно и прекрасно связаны.
Что касается Стосвета, журнал перестал существовать как живое, стал архивом. Но как это бывает порой с исчезающими из жизни людьми, возникший вокруг него драгоценный круг остался.
19 марта 2026