Poetry magazine is conceived as a trilingual publication, featuring professional literary translations into English and Spanish for each piece. Unfortunately, the editorial resources are currently extremely limited, and not all published materials are accompanied by such translations. At present, we are working both on new issues of the magazine and on translating already published materials into English and Spanish. We invite readers to explore the original Russian version of this publication.
В последние несколько лет самиздатская поэзия переживает новый подъём. Собранные вручную сборники стихов и поэтической прозы появляются на полках независимых книжных магазинов, становятся поводом для событий в неофициальной среде и уже нередко исчисляются повторными тиражами. Два таких проекта, начинавшиеся с дружеских встреч за бумагой и ножницами в фойе Электротеатра «Станиславский», изначально могли поместиться за один его столик — вместе с расходными материалами и командой обоих проектов. Вскоре, в случае другарни, команда издательства и компания читателей уже занимали внушительную часть посадочных мест «Книжного в Клубе» на презентациях и мероприятиях. К весне 2026 года, моменту написания этих текстов, другарня «ШАЛАШ» и проект «сам//издат» расширили объём тиражей до такой степени, что способны продавать книги на одних и тех же площадках, что и независимые издательства с типографскими тиражами, а главное, стали восприниматься в читательском сообществе едва ли не наравне с ними.
В нашей рубрике, посвящённой поэтическим и книгопечатным проектам, основатели и главные действующие лица двух московских независимых издательств — Ростислав Русаков и
Ростислав Русаков. О Другарне «ШАΛАШ»
С бумажными формами самоделок я работаю сколько себя помню — это всё родом из детства: комиксы, настольные игры, какие-то гадательные оригами, тетради со стихами по мотивам игр на Playstation — мне разрешалось играть всего час в день, остальное свободное время отводилось фантазии по поводу, — смешные блэкауты учебников по нелюбимым предметам и объявлений на доске перед местным зданием администрации, а ещё конечно же школьные анкеты, которые передавались из рук в руки по всей нашей небольшой поселковой школе. Всё перечисленное пугающе стихийно самозарождалось в нашем смертельно скучном ПГТ неизвестно от кого и мгновенно занимало умы, но первые литературные влияния заметно повысили градус моих поэтических исследований.
Первыми были карточки с «Вредными советами» Григория Остера, которые продавались вместе с чупа-чупсами — кроме коллекционерского азарта они развили во мне чувство формы и ещё до обманных уроков литературы объяснили, что такое художественный троп. Потом был один единственный мой комикс про Человека-паука, научивший чувствовать композицию, силу монтажа и эффекты визуального повествования. Но по-настоящему я понял, что такое искусство книги, когда в шестом классе мой главный тогда подельник Артём Григорьев тайно притащил в школу книжку, которая внешне ничем не отличалась от пыльной библиотечной скукоты — обычная советская книга страниц на двести в коричневой твёрдой обложке, с жёлтой надписью «Олег Григорьев. Стихи» — подельник, разумеется, выдавал автора за своего отца. Книга впечатления не произвела — его произвёл контраст несовпадения её внешнего вида с хитрой ухмылкой одноклассника, который явно предвидел, что каждый из нас, открыв, дочитает её до конца, выписывая в отдельную тетрадь самые трогательные строки. Это был какой-то явно самиздатский сборник садистских стишков, мимикрирующий под официальное издание и не вызывающий подозрений ни у одного из учителей. Кажется, именно тогда я и понял, что такое литература и как мне стоит ей заниматься в предстоящем удушье.
Дальше следовали какие-то школьные стенгазеты, милые самодельные валентинки, довольно поэтично исполненные шпаргалки для экзаменов, вузовский альманах со стихами на скобе, самодельные сборники в студенческом литературном клубе и наконец первые зины с собственными стихами, которые притулить оказалось некуда. Основным движителем этих процессов всегда был снобизм обладающих чуть большей властью людей — пожалуй, именно его и будет справедливым назвать главным проводником во всех собственных начинаниях. Остальные влияния чуть более очевидны: в 2015 году я синхронно начал изучать архив телепередачи «Вслух» — начиная с выпуска, где Владимир Аристов читает поэму на прозрачных страницах; готовить лекции в литклубе по только что вышедшей книге «Поэзия. Учебник» — по следам каждой главы придумывая упражнения и собирая их в небольшие зины после занятий; ну и как-то особенно стал вникать в наследие неподцензурной поэзии по карточкам на Arzamas’е: в первую очередь отдавая предпочтение визуально изощрённым работам Елизаветы Мнацакановой, Андрея Монастырского, Ры Никоновой, Анны Альчук и Дмитрия Александровича Пригова. За тот год был накоплен огромный багаж новых знаний и собран архив каких-то сумасшедших идей, которые задумчиво разворачиваются в собственных проектах до сих пор.
Это я всё к тому, что не очень-то я следил за самиздатским процессом в настоящем и не слишком уж вдавался в историю авангарда — всё какие-то вершки-корешки, очень беглый взгляд по доступным в интернете материалам и собственная тяга к переизобретению существующих вещей. Хотя мне и доводилось подслушивать дистанционные пары Михаила Георгиевича Павловца и бывать на лекциях Андрея Черкасова, но не могу сказать, что я стремился осознанно встроиться в какую-то традицию — всегда двигался на ощупь, действовал только с опорой на собственную потребность к высказыванию или из желания подбодрить друзей и соратников.
Лично мне нравится мыслить ШАΛАШ как дробный поэтический журнал, работающий в формате дайджеста, книжные серии как своего рода рубрики в нём, а презентацию текстов с ещё одним медиальным измерением вести с неким постинтернетным подходом к пространству физическому. В другарне пока условно три вида книг с разным переплётом: брелоки на люверсах, тонкие книги в мягкой обложке и толстые сборники в твёрдой. Освоение каждого я начинал со своей книги — экспериментировать на собственном материале справедливо и не так ответственно. Для меня как издателя здесь стоит задача показать в своей работе потенциал формата в целом — в брелоке я старался наметить все возможные подходы к практике блэкаута, в переплёте попроще очень изощрённая вёрстка, множество изображений и есть вклейки с плакатами, в переплёте посложнее заявлена печать изображений и готовность к более радикальным решениям относительно формата книги, а название на обложке сделано ручным штампом. То есть посредством издания собственных штук я, как правило, заявляю новые технические возможности ШАΛАШа и формирую невербальный призыв к потенциальным авторам экспериментировать в намеченную сторону.
Брелочки есть уже у 18 авторов, они представляют собой erasure-фрагменты из советских книг и журналов с детскими стихами. В основном в них происходит или освобождающее переосмысление творчества известных и не очень авторов, или исследование техники блэкаута, или диалог автора с методом о собственной поэтике, экзистенциальных лейтмотивах и социальных травмах прошлого — в лучших работах, например у Виктора Ива, происходит всё сразу, но так или иначе это всегда терапевтическая практика с неожиданно ожидаемым эффектом. Автором может стать кто угодно — в основном это друзья-поэты, но есть и те, для кого это был вообще первый опыт письма — например, Лера Няхина с физико-математическим образованием раньше никогда ничего писать не пробовала, но это ничуть не помешало работе состояться. Материалом чаще всего являются детские стихи из одного источника на русском языке, но есть исключения: в брелочке Глаши Солдатовой с небывалым успехом нарушены все три правила — в качестве материалов были взяты песенник о жизни на советском заводе и англоязычный фотожурнал о великой депрессии. Композиционные возможности тоже самые разные — Даня Данильченко и Вова Кошелев пишут короткими формами, обозначая пустыми листами разрывы между моно-, двух- и трёхстишиями; Женя Либерман, Настя Кудашева и Костя Ямщиков нашли в своих фрагментах очень личный единый сюжет — беспокойный поиск дома, историю влюблённости и эротический эпизод, соответственно — и сшили его без разрывов в единое текстовое полотно, где каждая страница тождественна строке в стихотворении; у Васи Савельева получилась единая история, но от лица разнополых героев; у Ани Гуминовой и Ильи Мастыкина особое значение имеют пустые развороты, они работают в качестве монтажа внутри цельного сюжета. Возможности параллельного основному визуального повествования тоже встречаются — работы Ники Третьяк и Яты Летаевой выходят за пределы аскетичной формы блэкаута в иллюстративную плоскость; у Гриши Санникова и Кирилла Шубина частью высказывания становятся кадрированные и дорисованные картинки из оригинальных изданий. В эстетическом плане тоже всё очень по-разному: Петя Кочетков вытаскивает из материала чистую метафизику, Арина Воронцова, напротив, — эротические интенции оригинала.
Если выпуск брелоков призван к микро-поддержке и стремится чуть раздуть угли в поэтической топке авторов, то книги на скобе уже про поддержку на уровне институциональном. Здесь нам важно показать малозаметных по разным причинам авторов. Началась серия с моей паранаучной методички по лингво-химии с подачи Никиты Белика, который искал финансовую поддержку и предложил мне что-нибудь сверстать — на тот момент публикация существовала только в электронном формате на «Всеализме». Второй и третьей книгами стали короткая проза Миши Бордуновского со сканами его фотографий на чековой ленте и книга с одним проиллюстрированным стихотворением Вовы Кошелева — поэтов, асимметрично много сделавших для русскоязычного литпроцесса, за что они и вынуждены были по всем канонам эмигрировать, — тогда тоже напрашивался какой-то жест поддержки и любви. Им он пришёлся ко времени и кажется хоть немного, но подбодрил — иначе они вряд ли бы впряглись в мои самиздатские начинания на редакторских ролях. Следом возникли книги переводных эссе — «Чеширская поэтика» Рэй Армантраут, от начала до конца сделанная во время нашего с Аней Гуминовой и Виктором Ивом приезда в Тбилиси и «Быть посторонним» Чарльза Симика на основе материалов во «Флагах», удалённых вместе с главным поколенческим журналом из сети. Дебютные сборники стихов Дани Соболевой, Димы Сабирова и Маши Познанской появились из их незамеченности как сильных и самобытных поэтов; Андрея Черкасова, Святослава Уланова и Александры Петровой — из потребности актуализировать важные для нашего поколения имена; так же было и с книгами эссе из проекта «В моей жизни» Андрея Таврова и Виктора Iванiва; серия книжек с моностихами — из желания продемонстрировать возможности лаконичной формы, которую большинство поэтов-сверстников отчего-то обходит стороной.
Объёмные вещи в твёрдой обложке — это немного другая история. Здесь особенно важен акцент на материальном исполнении книги — в этой форме выходят стихи, за печать которых вряд ли взялось бы хоть какое-то из существующих ныне издательств современной поэзии. В первую книгу тоже вошли мои собственные материалы — стихи, написанные в период с 2020 по 2025 год, шесть циклов по двенадцать текстов, которые открываются коллажами из авторской серии «Мондегрины» — она имеет название из непечатных символов, которые при этом на всех экземплярах выштампованы каждый раз по-разному, обложка выполнена из очень маркого пивного картона, а переплёт сделан втачку с проутюженным вручную тканевым корешком на термоклеевой основе. Но соль даже, может, и не в этом — уверен, что даже просто идеи для вычурной вёрстки этой книги мне бы на самом старте срезали все, кто предлагал издание дебютного сборника — хотя, справедливости ради, мне и в голову не пришло пробовать продвигать такое оформление в обычных издательствах, их отказ уже заранее казался очевидным. Второй книгой стала билингва «„Книга любви“ и другие стихотворения» Ленор Кэндел в переводе Милены Степанян, которая предложила издать именно эту вещь, уже год лежавшую неопубликованной, вместо своих собственных стихов. Все элементы оформления — задумка самой авторки, и здесь я с огромным удовольствием выполнял самые сложные для меня на тот момент запросы, наблюдая как шаг за шагом книга складывается в самую востребованную в ШАΛАШе позицию. Для неё не жалко было ничего — так плотно нас с верстальщиком зацепили тексты — эротически заряженные, жёсткие, бескомпромиссные. Впрочем ради беспрепятственного распространения книги на компромиссы нам всё же пришлось пойти — в РФ книга выпускается в цензурированном варианте, но и это в целом удалось как-то удачно обыграть. Но настоящим вызовом стал дебютный сборник стихов Яты Летаевой — вот уж над ним действительно много приходится работать, превозмогая каждую допечатку по 10-20 экземпляров раз в месяц. Всё — начиная со специфики печати до уникального для каждой книги принта на корешке, сделанного из сканов пиджака поэтессы и вклеенной в вырубку на обложке спички, назначение которой так и остаётся загадкой — оттормаживает автоматизм восприятия уже на стадии производства книги.
Впрочем, есть ещё одна форма, к которой мы постепенно приближаемся — изготовление самых обычных книг, которые внешне совсем уже ничем не будут отличаться от типографских. В первом таком опыте я постарался обойти сшивание тетрадок в книжный блок вручную и скрепил его скобами втачку: досада в том, что внимательному взгляду скобы всё равно слегка видно через обложку, но на популярность книги это ничуть не повлияло. Это книга с прозой Екатерины Бакуниной — небольшой очерк об эмигрантской жизни в прошлом столетии под названием «Кони-Айланд». Тут мы тоже себя сдерживать не стали и немножко похулиганили — книга мимикрирует под издание трилогии Бакуниной, вышедшей в SOYAPRESS и мимикрирует по всей видимости весьма удачно — не раз слышал истории, когда неопытные книгопродавцы рекомендуют её как новый продукт нашего любимого издательства. Потенциал серии велик — я думаю принять случайно сложившуюся концепцию подделки в будущем, никак не полируя технику переплёта и оставляя самиздатские артефакты на обложке как сигнал об очередном нашем хулиганстве для ценителей — серьёзным издателям оригинальных серий это никак не мешает, поскольку мы вне конкурентного поля. Да и чувство юмора у нашей аудитории достаточно тонко заточено.
Ну и совсем новой для нас формой стали открытки с автоблэкаутами. Аня Родионова, недавно выпустившая в издательстве «Новое литературное обозрение» вторую книгу стихов «Спектр», решила поработать с собственными текстами методами редукции, но слишком увлеклась и вместо ожидаемого от практики блэкаута иронического эффекта возникло нечто новаторское. В процессе работы у Ани появилась идея кроме вычёркивания применить подсветку — в некоторых текстах определённые слова покрыты слоем прозрачного голографического скотча так, что слово как бы немного выходит из плоскости листа и наоборот переливается разными цветами во всём доступном спектре. Получившиеся тексты напечатаны на открытках, с обратной стороны есть номер страницы из оригинальной книги, место для марки и строки для указания отправителя и адресата.
Гибкость самиздатского подхода позволяет понимать цельностью даже краткий жест вокруг одного стихотворения — не говоря уже о том, что некоторые сборники обретают особую акустическую силу благодаря оформлению. Пуант с вклеенным гибким зеркальцем в конце книги «сверхкраткая новелла для чтения в юфико» Ани Кузнецовой делает из тонкой книжицы с прозой настоящий арт-объект и включает читателя в сюжет буквально. Таким же образом, например, сейчас складываются «Экспедиционные записи» Валеры Горюнова — они принципиально должны быть напечатаны белым тонером на чёрной бумаге, а в сборнике стихов «Некрореализм: хроники мужества» Егора Зернова по задумке автора не должно быть использовано ни одного цвета, кроме чёрного. И таких вещиц у любого пишущего найдётся немало: чаще всего подобные задумки за своей якобы избыточностью так и оседают в личных архивах, нам же кажется, что произведения, ищущие медиальной гибридности, сегодня особенно нужны для авторов с любым статусом в литературе и по нашим наблюдениям они очень откликаются в среде. Ни одна из престижных регалий не помешали Александре Петровой, написавшей один из лучших, на мой вкус, русскоязычных романов новейшего времени «Аппендикс», выпустить у нас книгу-перформанс «Язык проклятый, сдохни» которая состоит из одного и того же текста, напечатанного на каждой странице с увеличением степени прозрачности — стихотворение выцветает по мере его постоянного перечитывания. Ну, вот я с трудом могу себе представить, как такое можно выпустить в коммерческом издательстве, но и жить в современных условиях без этой книги мне, да и многим (первый тираж в 50 экземпляров разлетелся в первый же месяц), было бы сложнее. Есть и обратные течения: о дебютной книге Димы Сабирова «Фонтан-противогаз» вот-вот выйдет статья в журнале «Новое литературное обозрение» — одном из самых авторитетных изданий о поэзии на русском языке. В книжной хронике журнала «Воздух», если не ошибаюсь, для рецензентов действовало ограничение на обзор самиздатских книжек — но в 47 номере главный редактор Дмитрий Кузьмин, по всей видимости, решил снять это ограничение: по крайней мере книги ШАΛАШ-а вошли в список наряду с книгами серьёзных поэтических издательств. Это, разумеется, не столько об институциональном признании, от которого мы в каком-то смысле даже отстраиваемся, сколько о наступившей невозможности игнорировать самиздатский способ выпуска важных для актуальных культурных процессов книг. Кроме сугубо эстетических моментов и полиграфических заморочек, непосильно удорожающих печать, сегодня малые издательства ограничены ужесточившейся цензурой — не сказать, конечно, что мы не испытываем этого влияния, но вне официальных рамок действовать всё-таки значительно проще. Ну и в конце концов самиздатская история ведь не только о простоте публикации — это место вдумчивого диалога поколений вне бешеного ритма сменяющегося контента, а не исчезающая лента постов; это древний способ политической солидарности вне рангов и статусов, а не тесная очередь на лестнице иерархий.
Анна Карпа. О проекте «сам//издат»
Этот автор предпочитает публиковаться под псевдонимом по личным причинам или соображениям безопасности.
Мне хотелось делать книжки и до сам//издата, и наверное то, что определяет сам//издат как серьёзный проект — это возможность тиражирования, хоть и небольшого (примерно по 20 экземпляров). Это очень простая техническая штука, но ограничивает порог вхождения — всех пугает сложность правильного расположение страниц для печати, хотя оказывается, что это делается одной кнопкой в Adobe Acrobat (систематизация страниц — печать — брошюра — сначала «только тыльные» — перевернуть — напечатать на оборотах «только лицевые» — пользуйтесь). Это кто угодно может сделать, а стихи в большинстве случаев можно найти либо в онлайн-журналах, либо в telegram-каналах авторов, поэтому мне кажется, что ценность книжки не в наборе текстов и не в самом факте её существования. Для меня ценность сам//издата — в соответствии между текстами и тем, как они матерально воплощаются.
До сам//издата книжки, которые я делала, акцентировались именно на форме. Летом после 11 класса я пыталась подработать, раскидывая листовки по почтовым ящикам, но было мучительно жарко и всё это медленно, и очень много контроля, и я занималась этим уже два часа, и листовок оставалось очень много, и мне заплатили бы в итоге всего 300 рублей, так что я поехала к С. и мы напечатали ей сборник формата А6 на обороте этих несчастных листовок «Компьютерный мастер Евгений». В шкафу у С. лежал экземпляр «Рыба хочет пить», и мы подумали подумали и показали нашу книжку Росту Русакову. А потом у Миши Бордуновского вышел самиздатский сборник в 30 экземпляров, и мне показалось, что это очень круто, и я сделала книжку в форме звёздочки с графическими стихами, переплетённую проволокой и бантиком, и оставила во
Как-то в метро я встретила Ирину Тарханову, издательницу «Барбариса», мы потом выпили с ней чай и она рассказала, что можно сделать книжку стихов, вклеив их в школьную тетрадь, разобрать по листам, отсканировать и так печатать. Тогда мы пытались сделать сборник со стихами моих друзей — но оказалось, что тетрадные поля не влезают в сканер, а без них неинтересно, так что тетрадь осталась в одном экземпляре. После я сделала две тетради в подарок С. — с моими и её текстами, и моими любимыми авторами на тот момент (помню, там были Михаил Гронас, Вася Бородин, Лиза Трофимова, Алла Горбунова, Леонид Аронзон и, кажется, Григорий Дашевский). Набор авторов и поэтика этих тетрадей по сути определяют то, что мне хотелось бы делать в сам//издате сейчас, за исключением того, что я стараюсь теперь искать авторов, которых кроме меня никто ещё долго мог бы не напечатать, или, как в случае с поэтами старшего поколения, не переиздать.
Вот я с такой мыслью сделала книжку Анны Горенко, перепечатку (по составу) книги, вышедшей в «Новом литературном обозрении» в 2003 году, потому что думала, что никто её никогда не переиздаст, а я её очень люблю. Мне захотелось сделать голубо-зелёные страницы, и бумага в интернете, конечно, выглядела по-другому, вообще как бледный растёртый мелок по асфальту. Но в ШАΛАШ-е тогда все книжки были чёрно-белые, и Рост, кажется, не хотел перепечатывать чужую книгу, и я её сделала сама (ну, с помощью Роста, но без логотипа ШАΛАШ-а). А ещё мне пришла изначально бумага не того цвета, зелёная, и пришлось сделать ещё одну книжку, и я сделала её Варе Жигулиной, потому что у неё зеленые волосы всё время, что я её знаю.
Спустя месяц после Горенко, которую я сделала, вышла книжка, собранная Борисом Кутенковым, и мне кажется, что этот случай вполне внятно проводит черту между самиздатскими проектами и официальными. Интенциональность сам//издатских книжек — просто в том, чтобы они были, а книжка от Бориса Кутенкова как будто больше не про неё саму, а про канонизацию и символическое присвоение. А у меня крутой строительный степлер.
Сейчас половина книжек сам//издата — это книжки моих друзей, ещё есть книжки поэтов, которых я увидела в онлайн-журналах или на
По сути, постоянная редакция сам//издата — это два человека и одна кошка, живущих в одной квартире и пользующихся одним принтером, а круг читателей сам//издата — это друзья и друзья друзей и случайные люди, которые набредают на книжки во «Фламмеманне» и «Фаланстере» и иногда на ярмарках: не видела их в лицо и не представляю, кто это может быть. Поэтому мне кажется, что сам//издат — это круг людей, где все друг друга в какой-то мере знают и разделяют один язык, сформированный фанатением по одним и тем же поэтам и исследователям с шестнадцати лет, и про возможность показать штуки, которые мы делаем, им самим. Мы так с Виктором Ивом и Кристиной Ришко поймали Михаила Гронаса после лекции и подарили ему наши книжки, а потом он нас накормил пирогами.
Мне нравится, что сейчас сам//издат не институциализирован — это даёт бо́льшую свободу в вёрстке и выборе авторов, потому что нам не нужно думать, что книжку не купят и мы разоримся (мы и так нищие студенты). Свобода печатать по 10 экземпляров за раз — это очень успокоительная свобода, потому что можно испортить партию, заметить опечатку и поправить, переделать, сделать сложную техническую штуку, которую непонятно как автоматизировать и очень скучно повторять вручную сто раз. Мы, например, сделали полностью чёрную обложку на книжку Виктора Ива и вложили наклейки для неё, потому что в текстах Вика часто нелинейный перебивающий себя синтаксис, и нужно возвращаться по стихотворению назад, чтобы понять, что с чем вообще согласуется и как это читать. По задумке, читатель должен был пересобрать обложку сам. Но из-за того, что концепта не видно снаружи, книжку не берут в руки с выкладки, если не пришли за ней намеренно.
Короче, сам//издат — это что-то между поделкой//игрой в настоящих издателей и полем для испытания визуальных и технических концептов. Мне просто нравится подбирать шрифты, картинки и бумагу, и читать стихи не как финальный реципиент, а с интересом, что будет, если предоставить поэту площадку в виде целой книжки, чтобы она могла сама себя манифестировать (вне концепции журнала или сверх архива в telegram-канале), где тексты, возможно, будут более тесно друг с другом переплетаться.