В последние несколько лет самиздатская поэзия переживает новый подъём. Собранные вручную сборники стихов и поэтической прозы появляются на полках независимых книжных магазинов, становятся поводом для событий в неофициальной среде и уже нередко исчисляются повторными тиражами. Два таких проекта, начинавшиеся с дружеских встреч за бумагой и ножницами в фойе Электротеатра «Станиславский», изначально могли поместиться за один его столик — вместе с расходными материалами и командой обоих проектов. Вскоре, в случае другарни, команда издательства и компания читателей уже занимали внушительную часть посадочных мест «Книжного в Клубе» на презентациях и мероприятиях. К весне 2026 года, моменту написания этих текстов, другарня «ШАЛАШ» и проект «сам//издат» расширили объём тиражей до такой степени, что способны продавать книги на одних и тех же площадках, что и независимые издательства с типографскими тиражами, а главное, стали восприниматься в читательском сообществе едва ли не наравне с ними.
В нашей рубрике, посвящённой поэтическим и книгопечатным проектам, основатели и главные действующие лица двух московских независимых издательств — Ростислав Русаков и
Ростислав Русаков. О Другарне «ШАΛАШ»
С бумажными формами самоделок я работаю сколько себя помню — это всё родом из детства: комиксы, настольные игры, какие-то гадательные оригами, тетради со стихами по мотивам игр на Playstation — мне разрешалось играть всего час в день, остальное свободное время отводилось фантазии по поводу, — смешные блэкауты учебников по нелюбимым предметам и объявлений на доске перед местным зданием администрации, а ещё конечно же школьные анкеты, которые передавались из рук в руки по всей нашей небольшой поселковой школе. Всё перечисленное пугающе стихийно самозарождалось в нашем смертельно скучном ПГТ неизвестно от кого и мгновенно занимало умы, но первые литературные влияния заметно повысили градус моих поэтических исследований.
Первыми были карточки с «Вредными советами» Григория Остера, которые продавались вместе с чупа-чупсами — кроме коллекционерского азарта они развили во мне чувство формы и ещё до обманных уроков литературы объяснили, что такое художественный троп. Потом был один единственный мой комикс про Человека-паука, научивший чувствовать композицию, силу монтажа и эффекты визуального повествования. Но по-настоящему я понял, что такое искусство книги, когда в шестом классе мой главный тогда подельник Артём Григорьев тайно притащил в школу книжку, которая внешне ничем не отличалась от пыльной библиотечной скукоты — обычная советская книга страниц на двести в коричневой твёрдой обложке, с жёлтой надписью «Олег Григорьев. Стихи» — подельник, разумеется, выдавал автора за своего отца. Книга впечатления не произвела — его произвёл контраст несовпадения её внешнего вида с хитрой ухмылкой одноклассника, который явно предвидел, что каждый из нас, открыв, дочитает её до конца, выписывая в отдельную тетрадь самые трогательные строки. Это был какой-то явно самиздатский сборник садистских стишков, мимикрирующий под официальное издание и не вызывающий подозрений ни у одного из учителей. Кажется, именно тогда я и понял, что такое литература и как мне стоит ей заниматься в предстоящем удушье.
Дальше следовали какие-то школьные стенгазеты, милые самодельные валентинки, довольно поэтично исполненные шпаргалки для экзаменов, вузовский альманах со стихами на скобе, самодельные сборники в студенческом литературном клубе и наконец первые зины с собственными стихами, которые притулить оказалось некуда. Основным движителем этих процессов всегда был снобизм обладающих чуть большей властью людей — пожалуй, именно его и будет справедливым назвать главным проводником во всех собственных начинаниях. Остальные влияния чуть более очевидны: в 2015 году я синхронно начал изучать архив телепередачи «Вслух» — начиная с выпуска, где Владимир Аристов читает поэму на прозрачных страницах; готовить лекции в литклубе по только что вышедшей книге «Поэзия. Учебник» — по следам каждой главы придумывая упражнения и собирая их в небольшие зины после занятий; ну и как-то особенно стал вникать в наследие неподцензурной поэзии по карточкам на Arzamas’е: в первую очередь отдавая предпочтение визуально изощрённым работам Елизаветы Мнацакановой, Андрея Монастырского, Ры Никоновой, Анны Альчук и Дмитрия Александровича Пригова. За тот год был накоплен огромный багаж новых знаний и собран архив каких-то сумасшедших идей, которые задумчиво разворачиваются в собственных проектах до сих пор.
Это я всё к тому, что не очень-то я следил за самиздатским процессом в настоящем и не слишком уж вдавался в историю авангарда — всё какие-то вершки-корешки, очень беглый взгляд по доступным в интернете материалам и собственная тяга к переизобретению существующих вещей. Хотя мне и доводилось подслушивать дистанционные пары Михаила Георгиевича Павловца и бывать на лекциях Андрея Черкасова, но не могу сказать, что я стремился осознанно встроиться в какую-то традицию — всегда двигался на ощупь, действовал только с опорой на собственную потребность к высказыванию или из желания подбодрить друзей и соратников.
Лично мне нравится мыслить ШАΛАШ как дробный поэтический журнал, работающий в формате дайджеста, книжные серии как своего рода рубрики в нём, а презентацию текстов с ещё одним медиальным измерением вести с неким постинтернетным подходом к пространству физическому. В другарне пока условно три вида книг с разным переплётом: брелоки на люверсах, тонкие книги в мягкой обложке и толстые сборники в твёрдой. Освоение каждого я начинал со своей книги — экспериментировать на собственном материале справедливо и не так ответственно. Для меня как издателя здесь стоит задача показать в своей работе потенциал формата в целом — в брелоке я старался наметить все возможные подходы к практике блэкаута, в переплёте попроще очень изощрённая вёрстка, множество изображений и есть вклейки с плакатами, в переплёте посложнее заявлена печать изображений и готовность к более радикальным решениям относительно формата книги, а название на обложке сделано ручным штампом. То есть посредством издания собственных штук я, как правило, заявляю новые технические возможности ШАΛАШа и формирую невербальный призыв к потенциальным авторам экспериментировать в намеченную сторону.
Брелочки есть уже у 18 авторов, они представляют собой erasure-фрагменты из советских книг и журналов с детскими стихами. В основном в них происходит или освобождающее переосмысление творчества известных и не очень авторов, или исследование техники блэкаута, или диалог автора с методом о собственной поэтике, экзистенциальных лейтмотивах и социальных травмах прошлого — в лучших работах, например у Виктора Ива, происходит всё сразу, но так или иначе это всегда терапевтическая практика с неожиданно ожидаемым эффектом. Автором может стать кто угодно — в основном это друзья-поэты, но есть и те, для кого это был вообще первый опыт письма — например, Лера Няхина с физико-математическим образованием раньше никогда ничего писать не пробовала, но это ничуть не помешало работе состояться. Материалом чаще всего являются детские стихи из одного источника на русском языке, но есть исключения: в брелочке Глаши Солдатовой с небывалым успехом нарушены все три правила — в качестве материалов были взяты песенник о жизни на советском заводе и англоязычный фотожурнал о великой депрессии. Композиционные возможности тоже самые разные — Даня Данильченко и Вова Кошелев пишут короткими формами, обозначая пустыми листами разрывы между моно-, двух- и трёхстишиями; Женя Либерман, Настя Кудашева и Костя Ямщиков нашли в своих фрагментах очень личный единый сюжет — беспокойный поиск дома, историю влюблённости и эротический эпизод, соответственно — и сшили его без разрывов в единое текстовое полотно, где каждая страница тождественна строке в стихотворении; у Васи Савельева получилась единая история, но от лица разнополых героев; у Ани Гуминовой и Ильи Мастыкина особое значение имеют пустые развороты, они работают в качестве монтажа внутри цельного сюжета. Возможности параллельного основному визуального повествования тоже встречаются — работы Ники Третьяк и Яты Летаевой выходят за пределы аскетичной формы блэкаута в иллюстративную плоскость; у Гриши Санникова и Кирилла Шубина частью высказывания становятся кадрированные и дорисованные картинки из оригинальных изданий. В эстетическом плане тоже всё очень по-разному: Петя Кочетков вытаскивает из материала чистую метафизику, Арина Воронцова, напротив, — эротические интенции оригинала.
Если выпуск брелоков призван к микро-поддержке и стремится чуть раздуть угли в поэтической топке авторов, то книги на скобе уже про поддержку на уровне институциональном. Здесь нам важно показать малозаметных по разным причинам авторов. Началась серия с моей паранаучной методички по лингво-химии с подачи Никиты Белика, который искал финансовую поддержку и предложил мне что-нибудь сверстать — на тот момент публикация существовала только в электронном формате на «Всеализме». Второй и третьей книгами стали короткая проза Миши Бордуновского со сканами его фотографий на чековой ленте и книга с одним проиллюстрированным стихотворением Вовы Кошелева — поэтов, асимметрично много сделавших для русскоязычного литпроцесса, за что они и вынуждены были по всем канонам эмигрировать, — тогда тоже напрашивался какой-то жест поддержки и любви. Им он пришёлся ко времени и кажется хоть немного, но подбодрил — иначе они вряд ли бы впряглись в мои самиздатские начинания на редакторских ролях. Следом возникли книги переводных эссе — «Чеширская поэтика» Рэй Армантраут, от начала до конца сделанная во время нашего с Аней Гуминовой и Виктором Ивом приезда в Тбилиси и «Быть посторонним» Чарльза Симика на основе материалов во «Флагах», удалённых вместе с главным поколенческим журналом из сети. Дебютные сборники стихов Дани Соболевой, Димы Сабирова и Маши Познанской появились из их незамеченности как сильных и самобытных поэтов; Андрея Черкасова, Святослава Уланова и Александры Петровой — из потребности актуализировать важные для нашего поколения имена; так же было и с книгами эссе из проекта «В моей жизни» Андрея Таврова и Виктора Iванiва; серия книжек с моностихами — из желания продемонстрировать возможности лаконичной формы, которую большинство поэтов-сверстников отчего-то обходит стороной.
Объёмные вещи в твёрдой обложке — это немного другая история. Здесь особенно важен акцент на материальном исполнении книги — в этой форме выходят стихи, за печать которых вряд ли взялось бы хоть какое-то из существующих ныне издательств современной поэзии. В первую книгу тоже вошли мои собственные материалы — стихи, написанные в период с 2020 по 2025 год, шесть циклов по двенадцать текстов, которые открываются коллажами из авторской серии «Мондегрины» — она имеет название из непечатных символов, которые при этом на всех экземплярах выштампованы каждый раз по-разному, обложка выполнена из очень маркого пивного картона, а переплёт сделан втачку с проутюженным вручную тканевым корешком на термоклеевой основе. Но соль даже, может, и не в этом — уверен, что даже просто идеи для вычурной вёрстки этой книги мне бы на самом старте срезали все, кто предлагал издание дебютного сборника — хотя, справедливости ради, мне и в голову не пришло пробовать продвигать такое оформление в обычных издательствах, их отказ уже заранее казался очевидным. Второй книгой стала билингва «„Книга любви“ и другие стихотворения» Ленор Кэндел в переводе Милены Степанян, которая предложила издать именно эту вещь, уже год лежавшую неопубликованной, вместо своих собственных стихов. Все элементы оформления — задумка самой авторки, и здесь я с огромным удовольствием выполнял самые сложные для меня на тот момент запросы, наблюдая как шаг за шагом книга складывается в самую востребованную в ШАΛАШе позицию. Для неё не жалко было ничего — так плотно нас с верстальщиком зацепили тексты — эротически заряженные, жёсткие, бескомпромиссные. Впрочем ради беспрепятственного распространения книги на компромиссы нам всё же пришлось пойти — в РФ книга выпускается в цензурированном варианте, но и это в целом удалось как-то удачно обыграть. Но настоящим вызовом стал дебютный сборник стихов Яты Летаевой — вот уж над ним действительно много приходится работать, превозмогая каждую допечатку по 10-20 экземпляров раз в месяц. Всё — начиная со специфики печати до уникального для каждой книги принта на корешке, сделанного из сканов пиджака поэтессы и вклеенной в вырубку на обложке спички, назначение которой так и остаётся загадкой — оттормаживает автоматизм восприятия уже на стадии производства книги.
Впрочем, есть ещё одна форма, к которой мы постепенно приближаемся — изготовление самых обычных книг, которые внешне совсем уже ничем не будут отличаться от типографских. В первом таком опыте я постарался обойти сшивание тетрадок в книжный блок вручную и скрепил его скобами втачку: досада в том, что внимательному взгляду скобы всё равно слегка видно через обложку, но на популярность книги это ничуть не повлияло. Это книга с прозой Екатерины Бакуниной — небольшой очерк об эмигрантской жизни в прошлом столетии под названием «Кони-Айланд». Тут мы тоже себя сдерживать не стали и немножко похулиганили — книга мимикрирует под издание трилогии Бакуниной, вышедшей в SOYAPRESS и мимикрирует по всей видимости весьма удачно — не раз слышал истории, когда неопытные книгопродавцы рекомендуют её как новый продукт нашего любимого издательства. Потенциал серии велик — я думаю принять случайно сложившуюся концепцию подделки в будущем, никак не полируя технику переплёта и оставляя самиздатские артефакты на обложке как сигнал об очередном нашем хулиганстве для ценителей — серьёзным издателям оригинальных серий это никак не мешает, поскольку мы вне конкурентного поля. Да и чувство юмора у нашей аудитории достаточно тонко заточено.
Ну и совсем новой для нас формой стали открытки с автоблэкаутами. Аня Родионова, недавно выпустившая в издательстве «Новое литературное обозрение» вторую книгу стихов «Спектр», решила поработать с собственными текстами методами редукции, но слишком увлеклась и вместо ожидаемого от практики блэкаута иронического эффекта возникло нечто новаторское. В процессе работы у Ани появилась идея кроме вычёркивания применить подсветку — в некоторых текстах определённые слова покрыты слоем прозрачного голографического скотча так, что слово как бы немного выходит из плоскости листа и наоборот переливается разными цветами во всём доступном спектре. Получившиеся тексты напечатаны на открытках, с обратной стороны есть номер страницы из оригинальной книги, место для марки и строки для указания отправителя и адресата.
Гибкость самиздатского подхода позволяет понимать цельностью даже краткий жест вокруг одного стихотворения — не говоря уже о том, что некоторые сборники обретают особую акустическую силу благодаря оформлению. Пуант с вклеенным гибким зеркальцем в конце книги «сверхкраткая новелла для чтения в юфико» Ани Кузнецовой делает из тонкой книжицы с прозой настоящий арт-объект и включает читателя в сюжет буквально. Таким же образом, например, сейчас складываются «Экспедиционные записи» Валеры Горюнова — они принципиально должны быть напечатаны белым тонером на чёрной бумаге, а в сборнике стихов «Некрореализм: хроники мужества» Егора Зернова по задумке автора не должно быть использовано ни одного цвета, кроме чёрного. И таких вещиц у любого пишущего найдётся немало: чаще всего подобные задумки за своей якобы избыточностью так и оседают в личных архивах, нам же кажется, что произведения, ищущие медиальной гибридности, сегодня особенно нужны для авторов с любым статусом в литературе и по нашим наблюдениям они очень откликаются в среде. Ни одна из престижных регалий не помешали Александре Петровой, написавшей один из лучших, на мой вкус, русскоязычных романов новейшего времени «Аппендикс», выпустить у нас книгу-перформанс «Язык проклятый, сдохни» которая состоит из одного и того же текста, напечатанного на каждой странице с увеличением степени прозрачности — стихотворение выцветает по мере его постоянного перечитывания. Ну, вот я с трудом могу себе представить, как такое можно выпустить в коммерческом издательстве, но и жить в современных условиях без этой книги мне, да и многим (первый тираж в 50 экземпляров разлетелся в первый же месяц), было бы сложнее. Есть и обратные течения: о дебютной книге Димы Сабирова «Фонтан-противогаз» вот-вот выйдет статья в журнале «Новое литературное обозрение» — одном из самых авторитетных изданий о поэзии на русском языке. В книжной хронике журнала «Воздух», если не ошибаюсь, для рецензентов действовало ограничение на обзор самиздатских книжек — но в 47 номере главный редактор Дмитрий Кузьмин, по всей видимости, решил снять это ограничение: по крайней мере книги ШАΛАШ-а вошли в список наряду с книгами серьёзных поэтических издательств. Это, разумеется, не столько об институциональном признании, от которого мы в каком-то смысле даже отстраиваемся, сколько о наступившей невозможности игнорировать самиздатский способ выпуска важных для актуальных культурных процессов книг. Кроме сугубо эстетических моментов и полиграфических заморочек, непосильно удорожающих печать, сегодня малые издательства ограничены ужесточившейся цензурой — не сказать, конечно, что мы не испытываем этого влияния, но вне официальных рамок действовать всё-таки значительно проще. Ну и в конце концов самиздатская история ведь не только о простоте публикации — это место вдумчивого диалога поколений вне бешеного ритма сменяющегося контента, а не исчезающая лента постов; это древний способ политической солидарности вне рангов и статусов, а не тесная очередь на лестнице иерархий.
Анна Карпа. О проекте «сам//издат»
Этот автор предпочитает публиковаться под псевдонимом по личным причинам или соображениям безопасности.
Мне хотелось делать книжки и до сам//издата, и наверное то, что определяет сам//издат как серьёзный проект — это возможность тиражирования, хоть и небольшого (примерно по 20 экземпляров). Это очень простая техническая штука, но ограничивает порог вхождения — всех пугает сложность правильного расположение страниц для печати, хотя оказывается, что это делается одной кнопкой в Adobe Acrobat (систематизация страниц — печать — брошюра — сначала «только тыльные» — перевернуть — напечатать на оборотах «только лицевые» — пользуйтесь). Это кто угодно может сделать, а стихи в большинстве случаев можно найти либо в онлайн-журналах, либо в telegram-каналах авторов, поэтому мне кажется, что ценность книжки не в наборе текстов и не в самом факте её существования. Для меня ценность сам//издата — в соответствии между текстами и тем, как они матерально воплощаются.
До сам//издата книжки, которые я делала, акцентировались именно на форме. Летом после 11 класса я пыталась подработать, раскидывая листовки по почтовым ящикам, но было мучительно жарко и всё это медленно, и очень много контроля, и я занималась этим уже два часа, и листовок оставалось очень много, и мне заплатили бы в итоге всего 300 рублей, так что я поехала к С. и мы напечатали ей сборник формата А6 на обороте этих несчастных листовок «Компьютерный мастер Евгений». В шкафу у С. лежал экземпляр «Рыба хочет пить», и мы подумали подумали и показали нашу книжку Росту Русакову. А потом у Миши Бордуновского вышел самиздатский сборник в 30 экземпляров, и мне показалось, что это очень круто, и я сделала книжку в форме звёздочки с графическими стихами, переплетённую проволокой и бантиком, и оставила во
Как-то в метро я встретила Ирину Тарханову, издательницу «Барбариса», мы потом выпили с ней чай и она рассказала, что можно сделать книжку стихов, вклеив их в школьную тетрадь, разобрать по листам, отсканировать и так печатать. Тогда мы пытались сделать сборник со стихами моих друзей — но оказалось, что тетрадные поля не влезают в сканер, а без них неинтересно, так что тетрадь осталась в одном экземпляре. После я сделала две тетради в подарок С. — с моими и её текстами, и моими любимыми авторами на тот момент (помню, там были Михаил Гронас, Вася Бородин, Лиза Трофимова, Алла Горбунова, Леонид Аронзон и, кажется, Григорий Дашевский). Набор авторов и поэтика этих тетрадей по сути определяют то, что мне хотелось бы делать в сам//издате сейчас, за исключением того, что я стараюсь теперь искать авторов, которых кроме меня никто ещё долго мог бы не напечатать, или, как в случае с поэтами старшего поколения, не переиздать.
Вот я с такой мыслью сделала книжку Анны Горенко, перепечатку (по составу) книги, вышедшей в «Новом литературном обозрении» в 2003 году, потому что думала, что никто её никогда не переиздаст, а я её очень люблю. Мне захотелось сделать голубо-зелёные страницы, и бумага в интернете, конечно, выглядела по-другому, вообще как бледный растёртый мелок по асфальту. Но в ШАΛАШ-е тогда все книжки были чёрно-белые, и Рост, кажется, не хотел перепечатывать чужую книгу, и я её сделала сама (ну, с помощью Роста, но без логотипа ШАΛАШ-а). А ещё мне пришла изначально бумага не того цвета, зелёная, и пришлось сделать ещё одну книжку, и я сделала её Варе Жигулиной, потому что у неё зеленые волосы всё время, что я её знаю.
Спустя месяц после Горенко, которую я сделала, вышла книжка, собранная Борисом Кутенковым, и мне кажется, что этот случай вполне внятно проводит черту между самиздатскими проектами и официальными. Интенциональность сам//издатских книжек — просто в том, чтобы они были, а книжка от Бориса Кутенкова как будто больше не про неё саму, а про канонизацию и символическое присвоение. А у меня крутой строительный степлер.
Сейчас половина книжек сам//издата — это книжки моих друзей, ещё есть книжки поэтов, которых я увидела в онлайн-журналах или на
По сути, постоянная редакция сам//издата — это два человека и одна кошка, живущих в одной квартире и пользующихся одним принтером, а круг читателей сам//издата — это друзья и друзья друзей и случайные люди, которые набредают на книжки во «Фламмеманне» и «Фаланстере» и иногда на ярмарках: не видела их в лицо и не представляю, кто это может быть. Поэтому мне кажется, что сам//издат — это круг людей, где все друг друга в какой-то мере знают и разделяют один язык, сформированный фанатением по одним и тем же поэтам и исследователям с шестнадцати лет, и про возможность показать штуки, которые мы делаем, им самим. Мы так с Виктором Ивом и Кристиной Ришко поймали Михаила Гронаса после лекции и подарили ему наши книжки, а потом он нас накормил пирогами.
Мне нравится, что сейчас сам//издат не институциализирован — это даёт бо́льшую свободу в вёрстке и выборе авторов, потому что нам не нужно думать, что книжку не купят и мы разоримся (мы и так нищие студенты). Свобода печатать по 10 экземпляров за раз — это очень успокоительная свобода, потому что можно испортить партию, заметить опечатку и поправить, переделать, сделать сложную техническую штуку, которую непонятно как автоматизировать и очень скучно повторять вручную сто раз. Мы, например, сделали полностью чёрную обложку на книжку Виктора Ива и вложили наклейки для неё, потому что в текстах Вика часто нелинейный перебивающий себя синтаксис, и нужно возвращаться по стихотворению назад, чтобы понять, что с чем вообще согласуется и как это читать. По задумке, читатель должен был пересобрать обложку сам. Но из-за того, что концепта не видно снаружи, книжку не берут в руки с выкладки, если не пришли за ней намеренно.
Короче, сам//издат — это что-то между поделкой//игрой в настоящих издателей и полем для испытания визуальных и технических концептов. Мне просто нравится подбирать шрифты, картинки и бумагу, и читать стихи не как финальный реципиент, а с интересом, что будет, если предоставить поэту площадку в виде целой книжки, чтобы она могла сама себя манифестировать (вне концепции журнала или сверх архива в telegram-канале), где тексты, возможно, будут более тесно друг с другом переплетаться.