Poetry magazine is conceived as a trilingual publication, featuring professional literary translations into English and Spanish for each piece. Unfortunately, the editorial resources are currently extremely limited, and not all published materials are accompanied by such translations. At present, we are working both on new issues of the magazine and on translating already published materials into English and Spanish. We invite readers to explore the original Russian version of this publication.
ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
Сын эмигрантов из Лукки, выросший в Египте и впервые увидевший историческую родину в возрасте 24 лет, Джузеппе Унгаретти (1888–1970) в тридцать уже получил признание в качестве наиболее яркого итальянского поэта своего поколения. Первые его два сборника, оба изданные в период Первой мировой войны, — «Погребённая гавань» (1916, напечатан тиражом 70 экз. в прифронтовой зоне) и «Веселье крушений» (1919) — явились ярким примером «поэзии в окопах» («poesia in trincea»), дав, кажется, первый повод критике говорить об этом новом явлении. В то же время они резко выделялись на фоне всего написанного на войне и о войне — как совершенно новой поэтикой (Эудженио Монтале назовёт её впоследствии «поэтикой фрагмента»), разработанной под впечатлением знакомства с японскими хайку, так и атмосферой напряжённого экзистенциального поиска: характерное для дзэн-буддизма мистическое переживание «здесь и сейчас» Унгаретти приложил к моменту внутренней жизни человека на войне. Там, где, казалось бы, безраздельно правят коллективное сознание и элементарные, инстинктивные реакции, поэт парадоксальным образом яснее всего осознает себя как неповторимую личность, которая в то же время есть лишь малая крупица в потоке мироздания. Лирический герой Унгаретти, отвергшего в ранней юности веру набожной матери-католички, воспринимает свой путь солдата как инициатическое странствие за тайным смыслом бытия и обновлённым образом Бога. Этот духовный опыт нашёл отзыв в умах многих молодых интеллектуалов, в патриотическом порыве ринувшихся на фронт, и столкнувшихся с чудовищной реальностью, вынести которую не хватало нравственных сил (традиционную веру большинство из них утратило задолго до войны). Унгаретти не имел намерения сделаться «голосом поколения»; успех не принёс ему массовой популярности, зато творческие круги увидели в нём несомненного поэта первого ряда. Завоёванные таким образом признание и известность сделали его голос весьма влиятельным в поэтической среде 1920-х и 1930-х годов. Следующий сборник Унгаретти «Чувство времени» (1931) послужил отправной точкой для формирования нового художественного направления в итальянской поэзии — герметизма. Сам поэт, честолюбиво не желая связывать своё имя с какой-либо школой или течением, отвергал невольно доставшуюся ему роль. Но важно отметить: хотя Унгаретти занимал по отношению к установившемуся в стране режиму Муссолини конформистскую позицию, его творчество оставалось свободным от политической ангажированности, что послужило вдохновляющим примером для более молодых поэтов, которые, тяготясь фашистским официозом, стремились к глубокому проникновению в суть явлений, интенсивной работе с языком и мелодикой стиха, свободному диалогу с другими поэтическими традициями Европы.
В ГАЛЕРЕЕ
Око звёзд
за нами следя из далекого пруда
цедит свое ледяное благословенье
в этот аквариум
сомнамбулической скуки
Стихотворение написано осенью 1914 года, вскоре после переезда Унгаретти из Парижа, где он прожил предшествующие два года. Имеется в виду знаменитая галерея Виктора Эммануила II, огромный крытый торговый пассаж, построенный в 1865–1877 гг. на пьяцца Дуомо (Соборной площади) Милана. Передано ощущение мира без Бога, где звёзды «цедят ледяное благословение» на суетно копошащихся внизу людей (здесь и далее прим. переводчика)
КЬЯРОСКУРО
Вот и могилы исчезли
Когда чёрная ширь опустилась
с моего балкона
на кладбище
Пришёл навестить меня
мой товарищ-араб
убивший себя в другой вечер
Светает опять
Возвращаются могилы
упрятанные в угрюмую зелень
тьмы последней
в зелень глухую
первого света
В стихотворении, написанном также в Милане осенью 1914 года, упоминается Мохаммед Шихаб, александрийский друг Унгаретти, покончивший с собой в Париже годом раньше (см. ниже комментарий к стихотворению «In memoriam»).
НАРОД
Исчезла из глаз стайка пальм одинокая
и луна
беспредельная над сухими ночами
Ночь иная непроглядней и глуше
копошится
угрюмою черепахой
Но вот
всякий приходит в движение цвет
жемчужина пьяная сомнением
уже поднимает зарю и
угли
к её летучим стопам
Роятся уже вскрики
нового ветра
Фанфар затерянных
зарождаются ульи в горах
Станови́тесь вновь древними зеркалами
вы укромные ленты воды
И
пока острые
окаймляют отростки высокого снега
привычный моим предкам вид
уже рядами строятся паруса
в ясном покое
Родина
каждый твой возраст
пробуждается у меня в крови
Твёрдо ступаешь с песней вперёд
над жадно бушующим морем
Посвящено Бенито Муссолини, издателю газеты «Пополо д’Италия» («Народ Италии») и активному пропагандисту вступления Италии в Первую мировую войну; опубликовано 8 мая 1915 г., за две недели до королевского манифеста с объявлением войны Германии и Австро-Венгрии.
IN MEMORIAM
Локвицца, 30 сентября 1916 г.
Его звали
Мохаммед Шихаб
Потомок
эмиров кочевников
убивший себя потому что
у него не было больше
Родины
Полюбил Францию
переменил имя
Побыл Марселем
но французом не стал
А среди родного шатра
где тянут кофе неспешно
под распевное чтенье Корана
жить больше не мог
И не умел
выпустить из груди
песню
потерянности своей
Я проводил его
с хозяйкой гостиницы
где мы жили
в Париже
из дома под номером пять
по рю де Карм
сходящему вниз чахлому переулку
Он покоится
на кладбище Иврѝ
предместья
вечно похожего
на площадь
после базарного дня
И быть может лишь я
ещё помню что он
жил
Стихотворение открывает собой «Погребённую гавань» — фронтовой сборник стихов Унгаретти; написано уже в действующей армии. Поэт, стремящийся обрести в окопах неизвестное ему прежде чувство Родины (это слово он пишет с заглавной буквы), вспоминает друга, погибшего от потери этого чувства. Мохаммед Шихаб, молодой красавец из аристократической арабской семьи, стал другом Джузеппе на почве общей любви к французской поэзии. Фанатический поклонник Бодлера, он покинул Египет и, поселившись в Париже, очертя голову ринулся во все тамошние искусы. Унгаретти, приехавший в Париж годом позже, застал его уже совершенно потерянным. 9 сентября 1913 г. Шихаб был найден в гостиничном номере мёртвым.
БДЕНИЕ
Вершина Четыре, 23 декабря 1915 г.
Ночь напролёт
лёжа бок о бок
с убитым
товарищем
с его оскаленным
ртом
обращённым к полной луне
с судорогой
его рук
в моё проникавшей
молчанье
я письма писал
наполненные любовью
Я никогда не был
настолько
привязан к жизни
«Вершина 4» — так на языке военной топографии называлась одна из вершин горы Сан-Микеле. Здесь проходили итальянские траншеи первой линии, откуда полк Унгаретти совершал атаки на вражеские позиции, расположенные на расстоянии от 100 до 300 м.
ОСУЖДЁННЫЙ
Марьяно, 29 июня 1916 г.
Смертных вещей посреди зажат
(Даже звёздное небо умрёт однажды)
Бога жажду. Зачем?
В оригинале заглавие переводится как «осуждение», «проклятие», «обреченность на муки».
МИРОЗДАНИЕ
Деветаки, 24 августа 1916 г.
Море
меня сотворило
гробом
прохлады
Деветаки — славянское селение на территории Австро-Венгрии. Отсюда с холмов можно видеть море, для итальянских пехотинцев олицетворявшее близкую победу, награду долгих кровопролитных боёв. Кроме того, море, с его прохладным бризом, воспринималось как спасение от изматывающей духоты августа. Заглавие стихотворения отсылает к предшествующему в сборнике стихотворению «Прекрасная ночь», которое завершается тем же словом universo («мироздание»). Полное отождествление с мирозданием мыслится поэту достижимым только в смерти; к мыслям о ней ведёт его и восторг от долгожданного зрелища моря и его бескрайнего горизонта. Выражение bara di freschezza («гроб прохлады») напоминает о типичном для Италии явлении: мраморные древнеримские саркофаги здесь традиционно используются как чаши для городских источников питьевой воды.
В КОТЛОВИНЕ НОЧЬЮ
Неаполь, 26 декабря 1916 г.
Лик
этой ночи
сух
как
пергамент
И этот
съёжившийся
скиталец
на рыхлом снегу
лежит
как скукоженный лист
Беспредельное
время
взвивает меня
будто
шорох
Стихи, оживляющие в памяти зимние реалии предальпийского края, написаны в Неаполе во время рождественского отпуска. Вспоминается мандельштамовское «шум времени»; здесь поэт отождествляет себя с этим шумом (fruscio, «шорохом»).
СПАТЬ
Санта Мария ла Лонга, 26 января 1917 г.
Хотел бы я стать
как это селенье
опочившее
в своей снежной
рубахе
Слово сamice, которое употребляет Унгаретти, означает 1) литургическую тунику священника и 2) традиционную деревенскую женскую рубаху прямого и свободного покроя. Поэт хотел бы уподобиться горному селению, «возложенному» в своей снежной рубахе, camice — то ли подобно святому в его раке (образ, встречающийся в военных стихах Унгаретти), то ли подобно умершей девушке-невесте, положенной в гроб в белом.
СОЛДАТЫ
Куртонский лес, июль 1918 г.
Им как
осенью
на деревьях
листве
Написано во Франции, куда поэт прибыл в мае 1918 г. в составе Итальянского экспедиционного корпуса, в дни Второй битвы на Марне — одного из самых кровопролитных сражений войны.
АФРИКАНЕЦ В ПАРИЖЕ
Кто, пришелец из краёв, прочеканенных солнцем, где женщины скрывают налитые плодоносные плоти, и тихо, точно воспоминание, доносится любой крик,
Кто от ликования морей, безднами зияющих в небе, спускается в этот город, находит глухую землю и свирепую копоть.
Пространство пропало.
Неужели мне уже больше не будет даровано ни спонтанного возбуждения, ни пленительных часов отдыха и покоя в том солнце, что расковывало и делало общими столько счастливых вещей?
Человек-сомнамбула, которого я теперь встречаю, рассеянный по бессчётным улицам, обречён не знать покоя, в изумлении разевая рот то на одну, то на другую блестящую пустышку, которыми он окружён, и всякий раз у него в душе остаётся, в лучшем случае, чувство, что над ним насмеялись, и раны, полученные за своё нетерпение.
Его, извратившего свою природу, уже не сумеет испугать даже смерть, но, безысходно со всех сторон осаждаемый неотвязным страхом будущего, он так и будет обольщать себя надеждой на примирение с вечным, если среди нудных самокопаний посетит его в кратчайшем дуновении, на какой-то редкий миг, нежданная милость, и пригрезится ему, будто он ещё способен удержать в сознании его какой-то не оскорбительный символ.
Кроме жуткого упрямства, у них нет ничего долговечного.
Само тело их, непрерывно приспосабливаясь к нехватке времени, сделалось наглым и, как слишком сильно натянутая струна, нестерпимо фальшивящим…
Словом, они катятся к хаосу.
О нет: vivre libre ou mourir!
Написано в Париже, где поэт встретил окончание войны и оставался до весны следующего 1919 г. Призыв «Vivre libre ou mourir!» («Жить свободными или умереть!») во время Великой французской революции был девизом Якобинского клуба.
ИРОНИЯ
Слушаю весну в чёрных страдающих измождённых ветвях. Можно следить за ней только в этот час, бродя мимо домов наедине со своими мыслями.
Час закрытых ставней, но эта печаль возвращений начисто отняла у меня сон.
Эти деревья, считанные часы назад, когда внезапно настала ночь, бывшие ещё сухими, смягчат утро зелёной вуалью.
Бог не даёт себе покоя.
Только в этот час даётся немногим редким мечтателям мука следить за его трудами.
Этой ночью, хоть и апрель, на город сыплет снег.
Никакое насилие не превзойдёт такого, что имеет тихий и холодный вид.
Первый вариант названия — «Ирония Бога». Унгаретти, влюблённый в парижскую весну, удивлён и раздосадован снегопадом, неожиданно накрывшим город посреди апреля. Примерно в это время (впрочем, мы не знаем, до или после написания стихотворения) происходит знакомство поэта с его будущей женой — скромной учительницей литературы Жанной Дюпуа.
ЛУККА
Дома, в Египте, после ужина и чтения молитв по розарию, мать рассказывала нам об этих местах.
Моё детство было совершенно зачаровано ими.
Город в движении, испуганном и ошалелом.
Среди этих стен всё на бегу.
Здесь одна цель — уехать.
Я присел на холодке у дверей харчевни рядом с людьми, говорящими о Калифорнии, как о своём огороде.
В чертах лиц этих людей с ужасом обнаруживаю себя.
Теперь я чувствую, как горячо она бурлит в моих венах — кровь моих умерших.
Взялся и я за мотыгу.
В исходящих паром бёдрах земли я обнаруживаю на своём лице улыбку.
Прощайте вожделения, ностальгические воспоминания.
Я знаю о прошлом и будущем столько, сколько может об этом знать человек.
Знаю теперь и жребий мой, и мои начала.
Уже у меня не осталось ни того, что я мог бы осквернить, ни того, о чём бы мог мечтать.
Всем насладился я и всё перестрадал.
Остается лишь смириться с тем, что я смертен.
Так что буду спокойно растить потомство.
Когда нечистое вожделение толкало меня к смертным любовям, я прославлял жизнь.
Теперь, когда, как и другие, я смотрю на любовь как на гарантию сохранения вида, у меня перед глазами лишь смерть.
Написано в августе 1919 г., когда поэт, наконец демобилизовавшись, впервые посетил родину своих предков. Вторично он приедет сюда только в 1958 г., когда местная джунта вынесет решение о присвоении ему почётного гражданства.
«С людьми, говорящими о Калифорнии, как о своём огороде». — Как известно, со второй половины XIX в. до 1920-х гг. Италия переживала опустошительную эмиграцию, в основном, на американский континент. Едва ли не в каждой семье был кто-то уехавший, который периодически слал домой письма и, в удачном случае, денежные переводы. «В „Лукке“ я хотел показать, — писал Унгаретти в поздние годы, — что человек таинственным образом призван к тому, чтобы пережить самого себя в духовном смысле через слово, а в естественном смысле — через потомство. (…) Принятие традиции для меня было и остаётся самым драматичным из приключений. И именно из этого приключения проистекает, при всех бесчисленных трудностях выражения, моя поэзия».
ОТКРЫТИЕ ЖЕНЩИНЫ
Теперь женщина предстала мне уже без покровов, в своей природной стыдливости.
Отныне ее жесты, свободные, струящиеся в плодоносном торжестве, посвящают меня в несравнимую ни с чем царственную нежность.
C этим познанием иду вперёд без устали.
Пусть теперь застигает ночь; лунный свет лишь больше обнажит тени.
«Моя эпиталама» — так называет Унгаретти эту миниатюру в позднем комментарии. Посвящено новобрачной супруге Жанне Дюпуа, с которой поэт, при всем своём неукротимом женолюбии, проживёт в мире и любви до самой её смерти (1958). Вся поэзия Унгаретти принципиально автобиографична, однако характерно, что объясняющие комментарии к стихам появляются лишь в последних прижизненных изданиях.
МОЛИТВА
1919
Когда пробужусь
от назойливого мельтешенья
в мир округлый
прозрачный и изумлённый
Когда тело моё станет мне лёгким
Крушение подай мне Господи
того юного дня
при первом крике
Naufragio, «крушение» (или ýже: «кораблекрушение») — слово, отсылающее к заглавию сборника, который завершается этим стихотворением. Здесь крушение означает падение в час смерти разбитой скорлупы предубеждений и самообманов, которую люди, свыкаясь с нею, принимают за свою индивидуальность. «Того юного дня / при первом крике» — в оригинале инверсия, конечно, намеренная. Она позволяет понимать заключительные строки двояко: 1) «крушение при первом крике того юного дня» = «крушение» в вышеописанном смысле «при первых петухах», перед зарёй; или 2) «крушение юного дня, при первом крике»: смерть разбивает юный, т. е. только занявшийся день; а «первый крик» есть последний вскрик умирающего, оказывающийся «первым» в смысле «пробуждения» в новое, посмертное существование. Тайна смерти волновала Унгаретти всю жизнь, с раннего детства, когда мать еженедельно после мессы приводила маленьких сыновей на могилу мужа и часами то молилась, то беседовала с умершим, как с живым. В «Молитве», как бы разделяя своё прошение надвое, он не соглашается просто, «сдавшись» матери, принять веру в «воскресение мёртвых и жизнь будущего века», но всё-таки предполагает некое посмертие, отделённое от мира живущих как бы прозрачной оболочкой, вводя слово «sferа», которое я во избежание двусмысленности перевожу как «мир округлый». То, что эта посмертная «сфера» в любом случае не будет похожа на любые людские представления, выражено словом «attonitа», «изумлённая». Загадка, так и остающаяся загадкой, является «промежуточным итогом» того инициатического странствия, которым стала для поэта его дорога солдата.