Poetry magazine is conceived as a trilingual publication, featuring professional literary translations into English and Spanish for each piece. Unfortunately, the editorial resources are currently extremely limited, and not all published materials are accompanied by such translations. At present, we are working both on new issues of the magazine and on translating already published materials into English and Spanish. We invite readers to explore the original Russian version of this publication.
Литературный журнал — это не витрина и не архив. Это живая среда, в которой формируется литература, пространство, где автор обретает собеседников. Журнал создаёт поле для сопоставлений. Это как выставка художников: когда твоя картина висит рядом с другими картинами такого же уровня и направления, она попадает в правильный контекст, и ты сам в состоянии её оценить. Истинный вес текста становится различим только в ряду других текстов.
Журнал — это стадия перед одиночеством книги. Перед тем, как собрать книгу, человек публикуется в журнале. Прочитав журнал, человек понимает, где он находится, где он живёт — в литературном смысле — и начинает движение к книге.
Журнал должен улавливать то, что происходит сейчас, различать новые голоса до того, как они станут общими именами, слышать сдвиг языка раньше, чем этот сдвиг будет описан критикой. С другой стороны, журнал обязан помнить: возвращать в культурный оборот забытые линии, восстанавливать разорванные связи, удерживать иерархию там, где литературное поле склонно производить шум, взаимное одобрение и быструю репутационную пену.
Одна из особенностей «Зеркала» состоит в том, что мы занимаемся историей русского авангарда. Мы постоянно печатаем исследования на эти темы, интервью с участниками этих движений: отдельно хочу выделить интервью Николая Харджиева. В течение двухтысячных годов в «Зеркале» появлялись также статьи, посвящённые русской модернистской поэзии 20-х годов ХХ века. Эту тему затрагивал Димитрий Сегал, профессор Еврейского Университета в Иерусалиме. Актуальная русская поэзия, которая пишется в России или за её пределами, в частности, в Израиле, должна владеть всей полнотой русской поэтической традиции, а с поэзией модернизма в этом плане не всё обстоит благополучно: некоторые поэты изучены и восприняты публикой достаточно полно, например, Борис Пастернак или Анна Ахматова, а некоторые очень крупные и актуальные фигуры почти неизвестны. Так обстоит дело с Константином Вагиновым, умершим молодым в 1934 году в Ленинграде. Димитрий Сегал посвятил его поэтическому и прозаическому творчеству несколько крупных статей, которые были напечатаны в «Зеркале». Отличительной чертой вагиновской поэзии является оригинальное и неповторимое сочетание абсолютной современности и полной погружённости в мир большой классической европейской поэтической традиции, включая античность.
Для нас особую роль сыграл круг поэтов, которые после глухого сталинского времени изменили всю русскую поэзию: Сатуновский, Хромов, Чертков, Кропивницкий, Холин, Сапгир, Красовицкий. Их стихи были написаны либо от руки, либо напечатаны на машинке и до сих пор хранятся у нас дома. Это был новый язык, новый звук. И у кого был слух, это сразу слышал. Маргарита Алигер вспоминает, как прочитала Заболоцкому стихи «неизвестного поэта»:
Мы все немного проститутки,
Вот я… Уж дома не был сутки,
А где я был? У Нюрки спал.
А что жене своей сказал?
Сказал, чтоб не было скандала:
«Дела! Начальство задержало».
Алигер не знала, что это написал Холин. А Заболоцкий сразу услышал новый звук и потом попытался его инкорпорировать в свои стихи: «Целый день стирает прачка / Муж пошел за водкой. / На крыльце сидит собачка / С маленькой бородкой.» И здесь различим Холин. Заболоцкий попытался перевести его в собственную поэтическую систему. Так работает подлинная новизна: она сначала кажется почти неприличной, слишком неуместной, возможно, даже низовой, но именно в ней обнаруживается смена поэтического режима.
Мы печатали их неопубликованные стихи, интервью с Красовицким, Хромовым, Айги, В. Некрасовым, новые тексты Саши Соколова, письма к нам доинтернетовских времён, где все они говорят о ситуации в поэзии, существующих группах и отношениях в них. Лимонов писал нам из Нью-Йорка, вспоминал, как он ел у нас на кухне в Текстильщиках микояновские котлеты («вкус жизни уже не тот!»). Всё это живые человеческие документы. Очень много материалов мы публиковали об искусстве второго авангарда. Поэты и художники 60–70-х — это была одна группа, это общение, общее понимание искусства и литературы. Тогда все собирались, читали стихи, была эта «кухонная культура». Михаил Гробман был одной из центральных фигур в этом литературном и художественном кругу.
«Зеркало» выросло из этой среды органически: мы жили тогда, мы это делали — и когда перешли в другую эпоху, сочли своим долгом внести накопленное обратно в культурный обиход. Для того, в конце концов, чтобы у каждого была возможность очнуться и сказать себе: «Г-споди! Как же это так, я не знал о существовании моей собственной культуры?» Но опять-таки, для русских это привычно — сколько лет они жили без Мандельштама?.. Случай Иннокентия Анненского тоже показателен: гениальный поэт долгое время оставался совершенно забытым, безвестным. Никто не знал этого имени, кроме ничтожно малой кучки людей. И когда в 1959 году вышел том его стихов, его книгу никто не покупал, её уценили, и всё равно она лежала на прилавках. Великого Анненского! И только спустя долгое время вспомнили о нём.
Противостоять провалам культурной памяти, которые в России принимают хронический характер, — принципиальная для нас задача. Красовицкий — потрясающий поэт, яркая звезда шестидесятых, ушедший впоследствии из литературы в священство, — новому поколению неизвестен. Как неизвестен Холин. Люди не знают своих лучших поэтов и художников, не понимают, какова иерархия, и это незнание они увозят в эмиграцию — в Израиль, в Америку. В Москве огромное количество поэтов хвалят друг друга, совершенно ничтожные стихи получают престижные премии, а графомания издаётся антологиями — и это выдаётся за мир современной русской поэзии.
Принцип отбора текстов в журнале прост до неприличия: мы думаем о себе как о первых читателях. Реагируем на уровень — на оригинальность, на то, задевает ли текст интеллектуально и эмоционально. Никакой алхимии здесь нет. Именно так отбирает себе чтение любой человек, серьёзно погружённый в литературу. За этим стоит опыт долгого пребывания в литературе, память о текстах, чувство исторической перспективы. Такой отбор не может быть сведён ни к вкусу, ни к рынку, ни к принадлежности к группе. Он ближе к профессиональному слуху: текст либо звучит, либо нет; в нём либо есть будущее, либо он исчерпывается собственным появлением.
Наш читатель должен быть подготовленным. Для того чтобы читать наши тексты, читатель должен быть литературным человеком — тем, для кого литература является частью жизни, а не культурным довеском к ней. Желательно, чтобы у него был определённый запас литературных ассоциаций, без которого он просто не поймёт, из чего состоит текст, не будет знать, что он ест. Хотя у полноценного текста должен быть потенциал, позволяющий воспринять его на разных уровнях. Его может по-разному прочесть интеллектуал и неискушённый читатель, которому этот текст тоже что-то скажет.
Важно, что «Зеркало» не является идеологически однородным журналом, где все идут в ногу. У всех разные идеи, направления, предпочтения. Требование к текстам только одно: чтобы это было интересно, чтобы это было талантливо, чтобы это возбуждало мысль, желание проанализировать то же самое по-своему, поспорить или согласиться.
Сейчас мы печатаем новых поэтов. Мы знаем, что сейчас происходит в поле новой поэзии, и очень многое нам присылают. Поэты присылают поэтов, очень много авторов в последние годы направляют Валерий Леденёв, Наиля Ямакова, Евгений Никитин. А в своё время мы одни из первых напечатали Пригова, Фанайлову, Машу Степанову, Рубинштейна. Публикуем и переводы из ивритской поэзии и с других языков, но «Зеркало» никогда не было локальным израильским журналом. Мы стремимся дать полную картину. Журнал находится вне метрополии, но не на периферии; он не обслуживает диаспорную идентичность, а создаёт точку обзора, с которой русская литература видна иначе — свободнее от московской инерции, от текущей премиальной конъюнктуры, от привычных центров признания. «Зеркало» очень открытый журнал, мы не связаны какой-то одной эстетической повесткой, не занимаемся цензурой. Для нас важно, как говорил Толстой, «что, как и с какой страстью это написано».