I.
Андрей Тавров (1948, Ростов-на-Дону — 2023, Москва; настоящее имя — Андрей Суздальцев) — поэт, прозаик, эссеист, творивший до последнего дня. Под влиянием его фигуры в русскоязычной поэзии была сформирована (равно как и продлена по линии Алексея Парщикова) альтернативная ветвь поэтического метареализма. Сегодня вместо строгого литературоведческого анализа мне хотелось бы предложить читателю посмотреть на некоторые черты, свойственные поэтике Таврова.
Если читатель уже сталкивался с его текстами, то высока вероятность появления, например, такого вопроса: «Зачем нанизывать имена из мировой культуры?». Однажды мне удалось об этом прямо спросить, и Тавров мне ответил: «Имя — это миф». Далее последовал разговор о стягивании каждого мифа в общее пространство — без осязаемых культурных границ. Подобный интертекстуальный подход невозможно приписать постмодернистской традиции бессознательного разрушения авторского голоса через цитацию. Наоборот, в этой идее прослеживается процесс сохранения, открытия каждого имени как мифа в изначальном мифе; нанизанные фигуры, не растворяясь, отсылают к прошлому и устанавливают прочную связь в общемировой системе знания — и эта связь не могла бы быть осуществлена без «разрыва» с рациональной стороной словесности.
Эту мысль Тавров подробно развивает в книге «Поэтика разрыва»: «Поэзию-то и любили, и желали, прежде всего, за то, что она приобщала к этому блаженному плану, вводила в разрыв времени... в абсолютный, существенный разрыв, ведущий человека к своим собственным истокам, намного более глубоким, чем интеллект» (1). Кризис европейской системы знания, основанной на заострении интеллекта и повышении его производительности, и способы преодоления этого кризиса — вот что занимает поэта. «Один из вариантов выхода из кризисной ситуации я вижу в возвращении к словесному символу, как слову разомкнутому, слову живому, не равному себе, но устремлённому к тому, что превышает его наличные и очевидные смыслы и его функционирование как контекстуального знака» (2). Тавров отказывается от филологической дифференциации, от традиционного понимания второй стороны языкового знака (как нетрудно догадаться, от означающего, «плана выражения»), от дихотомии субъекта и объекта — и от любого научного разграничения, ставящего перед собой достижение логичности и ясности. Его поэтические циклы («Проект Данте», «Часослов Ахашвероша» и другие), его эссе о природе слова призывают читателя — как равного себе — к молчанию наблюдателя, к трансформации в сторону мифологического мышления. Используя в текстах символы и мифы мировой культуры (от Медного века до Новейшего времени), Тавров осуществляет кризис европейского логоцентрического языка, превращая «разрыв» в метод смещения смыслов.
II.
Развёрнутое выше рассуждение показывает «дважды преломлённую» оптику Таврова: поэт, сформированный условиями Западной цивилизации, улавливает кризис западного знания и обращается к восточному — но осмысляет его с позиции европейца, ощущая отчуждённость христианства от наследия философии, к примеру, дзен-буддизма — но, опять же, стремится к последней (3). Подобное различение описывает и биографическое движение самого поэта от вербума — слова-инструмента, слова европейской науки и классификации — к логосу, слову, которое не означает, а присутствует. В ходе размышлений Тавров раз за разом возвращается к европейским мыслителям после опыта восточного знания, прозревая в отдельных фигурах (Кьеркегор, Блейк, Циолковский) близость к трансцендентному — «Бытию», «Реальности», найденному божественному свету.
Ключевое различение «вербума» и «логоса» — в запредельности второго, и «вот почему с ним затрудняются иметь дело в период "торжества точных наук" — его трудно проконтролировать» (4). И далее — от логоса к молчанию, которое представляется читателю не немотой, а предельной полнотой речи. Как отмечает Ростислав Русаков, у Таврова «такое слово неделимо, как само отсутствие, непересказываемо, как молчание» (5).
Здесь обнаруживается парадокс, центральный для тавровской творческой стратегии: автор с широким кругозором, с высоким эстетическим порогом — человек, прочитавший, кажется, почти всё, — стремится не к наращиванию знания, а к его обнулению. Читатель со стороны видит эрудицию, многослойность, культурную насыщенность, но поэт обращён к тому, что предшествует всякому познанию, — к речи-до-познания.
III.
Итак, молчание как орган поэтического зрения. Здесь необходимо коснуться темы бессознательного — не в клиническом (фрейдистском) смысле, а в том, который развивает Жак Рансьер в философском труде «Эстетическое бессознательное» — и обратиться к тому, что Тавров, вслед за Беньямином, называет «аурой» слова. Поэт у Таврова — не тот, кто знает и транслирует знание, а тот, кто познаёт, причём познаёт через отказ от познания. Бессознательное здесь — тот слой реальности, к которому сознание не имеет прямого доступа и который открывается только при отключении рационального контроля. Поэт, таким образом, познаёт, разучиваясь знать. Речь не о невежестве («поэзия должна быть глуповата»), не о намеренном антиинтеллектуализме — а о том, что в традиции дзен-буддизма называется «умом начинающего» (shoshin), у Николая Кузанского — docta ignorantia, «учёным незнанием». Тавров, прошедший через толщи европейской и восточной культуры, приходит к не-знанию как к приобретённому состоянию — выработанному в результате долгого творческого пути. Каково в таком случае наследие поэта? В каком состоянии его архив?
IV.
Тавров окончил филологический факультет МГУ, работал журналистом, сценаристом на телеканале «Культура» и на «Радио России», — с одной стороны, его биография показывает всё ту же европейскость гуманитарного пути, но, с другой стороны, и столь же последовательный отказ от неё — в роли редактора журнала «Гвидеон», в деятельности издательского проекта «Русский Гулливер»…
Нынешнее состояние архива — вопрос, заслуживающий отдельного и пристального внимания: оно отражает обговорённые выше черты тавровской поэтики. Материальное наследие поэта (помимо опубликованных книг) продолжает систематизироваться. Его физический объём — пластиковый контейнер на 50 литров, наполненный папками: рукописями и машинописями, записными книжками, внешними жёсткими дисками, разнородно собранными после смерти поэта в его квартире на 2-й Радиаторной и на его даче. Среди папок — телефонная книжка, каталог домашней библиотеки с указанием расположения книг на полках (который сам по себе — карта интеллектуального пространства поэта, ключ к литературным и философским связям), а также цифровые фотографии из поездок, многие из которых включены в оформление журнала «Гвидеон» и авторских книг Таврова.
Степень оцифрованности архива — «в процессе». Значительная часть рукописей отсканирована, однако главные вызовы — расшифровка, атрибуция и систематизация. Рукописи, датируемые 2011–2023 годами, представляют собой хаотичный поток: отрывки текстов на разных непронумерованных листах, беловые варианты с пометками и черновики-палимпсесты. Рукописные тексты с трудом поддаются атрибуции из-за неразборчивости почерка, что затрудняет их соотнесение с публикациями и (что особенно важно) выявление неизданных стихотворений. Иначе говоря, наличие неопубликованных текстов в архиве можно предположить — но чтобы эту мысль подтвердить, требуются и время, и исследователи.
Так или иначе, архив поэта, идущего от логоса к молчанию, сам существует в состоянии рассеяния — между цифрой и рукописью, между опубликованным и неизданным, между расшифрованным и непрочитанным. Наследие поэта отражает характерное противоречие: с одной стороны, он был широко публикуемым автором, с другой — многие его книги и журнальные публикации (особенно в «Гвидеоне») сегодня уже стали библиографической редкостью из-за малых тиражей. Ситуацию отчасти исправляют издаваемый в «Русском Гулливере» четырёхтомник авторского собрания стихотворений, и начатая проектом «Книги АТ» публикация неизданных работ Таврова (к настоящему моменту вышли две книги — роман «Гимназистка» и цикл стихотворений «Ангелы Константина»). Центром текстологической работы в какой-то момент станет мемориальный сайт, для которого уже обработаны сканы некоторых вещей — например, поэм «Царь Эдип» и «Прощание с ипподромом». Продолжается загрузка оцифрованных рукописей, уточнение биографии поэта и составление исчерпывающего библиографического списка.
Логичным продолжением этих процессов могли бы стать научная конференция, посвящённая творчеству Таврова, публикация неизданного и републикация труднодоступного, а также составление подробной документированной биографии (для чего жизненно необходимо зафиксировать воспоминания современников и коллег) — и, в отдалённой перспективе, создание полного академического собрания сочинений, включающего не только поэзию и прозу, но и эссеистику, дневники и другие тексты. Только тогда станет возможным проследить в достаточной полноте ту траекторию — от «вербума» к «логосу», от «логоса» к молчанию, — которую в русскоязычном поэтическом пространстве совершила фигура поэта.
V.
В исходе творческого пути — в ситуации не-знания — нет необходимости стремиться к наукообразному европейскому мышлению. Есть задача осуществить его разрыв и выйти в изначальную позицию, — но какова она? Тавров, кажется, отвечает на этот вопрос самой структурой своего письма. Его поздние тексты всё более тяготеют к тому, что можно назвать поэзией присутствия — которое неотличимо от отсутствия. Это не хайдеггеровское Dasein и не дерридианское différance, хотя и то, и другое здесь резонирует; это состояние, при котором слово совпадает с вещью в точке, где различение между знаком и означаемым теряет смысл.
И всё же — возвращение к присутствию или начало отсутствия? Возможно, сам дизъюнктивный алгоритм здесь ложен. Тавров своей поэтической практикой показывает слиянность присутствия и отсутствия, обозначает их как два имени одного и того же состояния по ту сторону знания. Поэт, вышедший за пределы европейской рациональности, обнаруживает то самое «ни о чём» из названия статьи Кубрика (6), освобождая места для того, что не может быть названо.
И здесь архив поэта — единственный материальный след того движения. Перед исследователем встаёт задача проследить этот творческий путь, не отдаляясь от тавровского метода разговора о слове, поэзии и человеке. Обозначенные в текстах Таврова идеи — уже не столько иллюстрация кризиса, сколько его разрешение; разрыв прожит до конца — до той точки, где само понятие кризиса, как и понятие знания, должно раствориться в молчании, которое и остаётся, возможно, подлинной речью.
Источники:
1. Тавров, А. Поэтика разрыва. – М. : НП «Центр современной литературы», 2018. С. 114
2. Тавров А. Вневременное слово // Literratura.org : электронный литературный журнал. – 2019. – URL: [https://literratura.org/non-fiction/3291-andrey-tavrov-vnevremennoe-slovo.html] (дата обращения: 28.02.2026).
3. Тавров А. [Интервью] // Textura.club : сайт. – URL: [https://textura.club/andrej-tavrov-intervyu/] (дата обращения: 28.02.2026).
4.Тавров А. Наброски и заметки о слове в поэзии // Degysta.ru : сайт. – URL: [https://degysta.ru/esse/andrej-tavrov-nabroski-i-zametki-o-slove-v-poezii/] (дата обращения: 28.02.2026).
5. Русаков Р. О поэтике Таврова // Pyroskaphe.ru : Пироскаф. – URL: [https://pyroskaphe.ru/rusakov/] (дата обращения: 28.02.2026).
6. Кубрик А. Третий путь Андрея Таврова, или Алтарь ни о чём // Reading-hall.ru : Читальный зал. – URL: [https://reading-hall.ru/publication.php?id=35635] (дата обращения: 28.02.2026).
7. Тавров А. Стихи : [из книги «Часослов Ахашвероша»] // Воздух. – 2010. – № 1. – URL: [http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2010-1/tavrov/view_print] (дата обращения: 28.02.2026). – PDF-формат.
8. Зейферт, Е. Китайское в новейшей русской поэзии // Новое литературное обозрение. – 2018. – № 154 (6). – С. 255-278.
9. Ионова, М. Андрей Тавров. Письма о поэзии: статьи и эссе : [рецензия] // Voplit.ru : Вопросы литературы. – май-июнь, 2012. – URL: [https://voplit.ru/article/andrej-tavrov-pisma-o-poezii-stati-i-esse/] (дата обращения: 28.02.2026).
10. Страница автора: Андрей Тавров // Licenza Poetica : сайт. – URL: [https://licenzapoetica.name/authors/andrej-tavrov] (дата обращения: 28.02.2026).