Poetry magazine is conceived as a trilingual publication, featuring professional literary translations into English and Spanish for each piece. Unfortunately, the editorial resources are currently extremely limited, and not all published materials are accompanied by such translations. At present, we are working both on new issues of the magazine and on translating already published materials into English and Spanish. We invite readers to explore the original Russian version of this publication.
I.
Ануари — спящему в этом гробу сном вечности.
Ему… моему Ануари, которого никто не посмеет у меня отнять, ибо моя любовь, моя любовь и моя боль, дают мне право на него без остатка. На спящее тело и сияющую душу.
Да, Ануари, эта книга — тебе. Разве не ты просил её у меня в тот вечер? Твои руки в моих руках, в твоих глазах — мои глаза, твои губы на моих, в интимном таинстве? Душа моя сказала тебе — да, целуя в самое сердце.
Ты помнишь, Ануари?
IV.
Спи спокойно, Ануари. Я буду всегда твоей. Я сделала из своего тела храм, где с трепетом и благоговением воздаю почести твоим поцелуям и ласкам.
Твоя улыбка всегда со мной, кинжалом прикованная к месту, куда устремлён мой взгляд. Улыбка с плотно сжатыми зубами, что превращали твой рот в кровоточащий бутон, полный белых, блестящих семян.
Ануари. Твоя улыбка — разрушительная одержимость, убивающая весь мой смех. Она разжигает во мне тревогу, как молния среди ночи. Это перламутровый яд, что сочится в самое сердце, пока не парализует его.
VI.
Я извлекаю из глубины молчания твой взгляд, взываю к твоим глазам… и содрогаюсь. Смерть погасила их, и всё же они поражают меня, как молния. Сила их чар не угасла.
Это два голубых маяка, что являют мне величественное сияние Бесконечности. Две звезды первой величины, что глубоко впиваются взглядом в мою скорбь, пронзая её и углубляя рану, пока не разверзнут безмерную полость — величиною с мир пропасть.
Твои обожаемые глаза, некогда отражавшие дивную душу, живут теперь в моём сознании, питаясь самой моей жизнью и обретая сияние в неиссякаемом источнике моих слёз.
Ануари. Как твои глаза приковали меня к твоей жизни, так теперь они влекут меня к твоей могиле, искушая пленительностью видений. Твои глаза — два магнита у края бездны. Я чувствую их неумолимое притяжение…
XII.
Сегодня, как и всегда, я пришла к тебе. Это был твой день — день всех уснувших навечно. Я усыпала твой гроб красными гвоздиками и представила, как их аромат проникает сквозь дерево, чтобы окутать тебя трепетом нежности.
Склонив голову ко гробу, я растворилась в мыслях о тебе.
Спокойствие олимпийских богов в белых хитонах растворило горечь моей души. В моей боли не стало отчаяния.
Я поняла, любовь моя, что для меня врата в бесконечность распахнуты настежь — твоими руками, твоими бесплотными руками.
Я увидела себя окрылённой для величественного полёта к тебе и в этом образе обрела утешение.
В твоём гробу спрятан ключ к вратам в бесконечность: ты хранишь его в своей деснице. Когда меня изнурит заведомо проигрышная борьба, я приду за ним. Я разомкну твои пальцы поцелуем, каким мать будит своего сына, и, в сплетеньи рук, мы устремимся к солнцу — просить его благословить наш союз. Мы пойдём, бессмертные дети света, ведомые сиянием звёзд, чтобы нас обвенчало солнце. Мы выйдем в лучезарной безмятежности, окутанные лазурным пламенем души Создателя, под звуки торжественной музыки, что сочинила Царица Природа.
Мы будем скользить по чистейшей тверди небесной, исполненные совершенства, воспевая вечное воскресе.
………………………………………………………………………
От прикосновения к твоему гробу становится прозрачным мой лоб и глаза мои устремляются вдаль — в поисках врат.
XIII.
Ночью я проскальзываю в свою комнату, словно в храм, где молятся так истово, что подкашиваются колени. Там — твой портрет, он смотрит на меня с бесконечной нежностью прощения.
Я прикасаюсь губами к холодному стеклу, где проступают твои губы, и меня утешает сияние твоих глаз в отраженье моих, горящих волнением.
Кладу руки на твой лоб и в отчаянном иступленье взываю к тебе, чтобы ты был рядом со мной, чтобы простёр защиту над моим ложем. В порыве этой страстной тоски молю нашу тайну, чтобы она окутала нас покровом молчания.
Я баюкаю твой портрет, дитя моё, изливая слова, детские и при этом мудрые, словно цветы. Плачу и смеюсь, держа тебя на руках, пою колыбельную, будто сама дала тебе жизнь.
И ты оживаешь. Во мне, для меня живёшь — ибо для всех остальных ты мёртв.
Я извлекла тебя из своего благородного сердца и навеки соединила с моей судьбой.
XIV.
Я нахожу некоторое облегчение в монотонном перебирании своих горестей — как умалишённый находит его в спутанных словах и вспышках исступления.
Я люблю тебя, Ануари…
Тепло твоего тела стало недремлющим ядом, что струится по моим конечностям. Они извиваются в судорогах безумия, пронзительно умоляя твоё тело о ласке, взывая к твоей юной, благоухающей весной, плоти.
Мои губы горят желанием. Да, Ануари. В конвульсиях одержимости изыдите из меня раздирающие вопли раненой плоти и сердца, в спазмах наслаждения и боли, среди вздохов, рождается твоё имя.
Ах! Я не насытилась тобой и жажду твоих поцелуев.
От сияния твоего духа я ослепла, как будто смотрела прямо на солнце.
Мои губы, полураскрывшись, ждут нектара твоей любви.
А время идёт, и его охлаждающий бальзам не заживляет моих огненных ран.
…………………………………………………………………………………
День блистал парадными нарядами Весны…
Луч света, словно посланный богами Олимпа, облачил цветы в алмазные хитоны.
От неуместной иронии такого великолепия моё сердце сильнее ощутило твоё монументальное одиночество и, презрев эту пышность, устремилось к тебе. Пусть мягкие вуали меланхолии моего сердца укроют тебя.
Я пришла к твоей могиле, к твоей тесной жалкой пещере, и мне захотелось стать для тебя бархатом, чтобы укутать, забрать в себя, подарить любовь, чтобы ты, дитя моё, не чувствовал, что никто не замечает твоего присутствия.
Я не могу постичь того тепла, что мне даёт силы жить, когда ты неподвижно и одиноко лежишь на кладбище. Все радости, что прорастают за пределами твоего скорбного мира — лишь яркие вспышки зла.
Ануари мой, всё моё тело каменеет при одной лишь мысли о твоём вечном небытии.
XV.
Я больна. Моя пылающая рука в печальном изнеможении скользит по обложкам книг, где я ищу укрытие, чтобы забыться, упиваясь чтением.
Я даже не пытаюсь открыть их — мне всё уже ясно. Что могут они сказать, чтобы отвлечь от мыслей о тебе? Лишь оставят тёмное чернильное пятно на зрачках, озарённых твоим образом. Моя боль переходит в агонию. Моя скорбь рвётся в клочья, как одежды мучеников, растерзанных зверями на арене.
Виски раскалываются, словно их сжимают пальцы исполина, и веки падают, как надгробные плиты.
Ануари, Ануари!
Скорбь отягощает мою кровь, будто по венам течёт холодная лава.
Я больна. Вокруг ликует жизнь — вечно юная богиня, что беспощадно равнодушна к моему горю.
Этот хаотичный гул напоминает о пьяном шуте, что глумится над мёртвыми.
Пульсация боли расстроила божественную оркестровку, ту, что в лирическом союзе со всеми моими внутренними струнами оживляла праздник моей души.
Я в отчаянии, как голубка, застигнутая бурей — одинокая, вдали от гнезда.
XVI.
Ануари…
Сегодня я принесла тебе букет непорочных пионов. Когда я возложила их на твой гроб, мне показалось, будто небо пролилось звёздами, и меня охватило безумие красоты.
Возникло желание прижаться губами к белым лепесткам, и небо моей души пролилось поцелуями, бесконечными поцелуями любви, на твоё тело, уснувшее навсегда. Благоухание твоей могилы проникает в меня, как аромат, что исходит от ванны с лепестками роз, избавляя меня от пылких желаний.
Моя плоть чиста рассветной непорочностью праха предков, что покоятся рядом с тобой. Ануари, дитя моё.
Если бы моя скорбь всегда была такой нежной, чтобы излить её в поцелуях и цветах, я обожествила бы боль в иступлении просветлённой и стремилась бы к ней, как к высшей духовной пище.
Ануари, боль от моей утраты, — единственное из человеческих чувств, что соединяет нас навеки.
Я люблю тебя, говорю это языком цветов, которыми тебя усыпаю, и языком рыданий, обильных, как морские приливы.
От живого к мёртвому, от мёртвого к живому — таков мой удел.
XVIII.
Ануари, сладкое моё дитя, ты направляешь чёрный парус моей жизни к раю, который я вижу во снах.
О строгое созданье моё, недвижным жестом ты указываешь мне путь к светлой гавани Вечности.
Когда твой гроб отняли от моих губ, меня охватило отчаяние матери, у которой вырвали из рук колыбель с её мертвым ребёнком.
Ануари мой.
Когда я вернулась с кладбища, меня душили рыдания. Слёзы текли по моей груди, как бусины бесконечного ожерелья.
Я пишу тебе из комнаты, где меня окружают шесть портретов твоих, и к каждому из них я обращаюсь, словно они способны меня услышать.
Я смотрю на стальное распятие, я призываю Христа стать свидетелем моей скорби.
Он умер во имя спасения мира, а я — на краю гибели от недостижимой любви.
Мы брат и сестра, единые в том, что служит оправданием человеческой жизни. Теперь мы сблизились в сокровенных объятиях, разделяя единственную истину — смерть. Христос и я сошлись в невозможном.
Я ощущаю в руках всемирную тяжесть своей головы, словно вся жизнь человечества сосредоточилась в ней.
Она держится на двух мраморных глыбах, она, как звезда, что переживает коллапс.
Мои руки больше не принесут цветов к твоей могиле, а слёзы, что были росой, хлынут водопадом, разрушая печальные замки — благородные руины моей души.
XXXV.
Ануари. До скорого. Мои мысли будут лететь к тебе через моря, и отсюда я буду беречь твою могилу, пламенно и безмерно скорбя о тебе. Скоро мы встретимся, любовь моя.
Моя голова — бездна боли, в которую с зыбкой тверди непрерывно срываются камни.
Я пытаюсь думать, но мои мысли едва ворочаются, прокатываясь тёмными бусинами по склонам небытия.
Есть лишь одна истина, столь же великая, как и солнце — смерть.
«Ануари» — сборник стихов, посвящённый девятнадцатилетнему юноше, влюблённому в Тересу, который покончил с собой прямо на её глазах. Эта трагедия оставила неизгладимый след в жизни и творчестве Тересы Вильмс Монтт.