La revista Poesía está concebida como una publicación trilingüe, que cuenta con traducciones literarias profesionales al inglés y al español para cada obra. Por disgracia, en este momento los recursos de la redacción son extremadamente limitados, y no todos los materiales publicados cuentan con dichas traducciones. Actualmente trabajamos como en la traducción al inglés y al español de los materiales ya publicados, tanto en nuevos números de la revista. Invitamos a conocer la versión original de esta publicación en ruso.
I.
Ануари — спящему в этом гробу сном вечности.
Ему… моему Ануари, которого никто не посмеет у меня отнять, ибо моя любовь, моя любовь и моя боль, дают мне право на него без остатка. На спящее тело и сияющую душу.
Да, Ануари, эта книга — тебе. Разве не ты просил её у меня в тот вечер? Твои руки в моих руках, в твоих глазах — мои глаза, твои губы на моих, в интимном таинстве? Душа моя сказала тебе — да, целуя в самое сердце.
Ты помнишь, Ануари?
IV.
Спи спокойно, Ануари. Я буду всегда твоей. Я сделала из своего тела храм, где с трепетом и благоговением воздаю почести твоим поцелуям и ласкам.
Твоя улыбка всегда со мной, кинжалом прикованная к месту, куда устремлён мой взгляд. Улыбка с плотно сжатыми зубами, что превращали твой рот в кровоточащий бутон, полный белых, блестящих семян.
Ануари. Твоя улыбка — разрушительная одержимость, убивающая весь мой смех. Она разжигает во мне тревогу, как молния среди ночи. Это перламутровый яд, что сочится в самое сердце, пока не парализует его.
VI.
Я извлекаю из глубины молчания твой взгляд, взываю к твоим глазам… и содрогаюсь. Смерть погасила их, и всё же они поражают меня, как молния. Сила их чар не угасла.
Это два голубых маяка, что являют мне величественное сияние Бесконечности. Две звезды первой величины, что глубоко впиваются взглядом в мою скорбь, пронзая её и углубляя рану, пока не разверзнут безмерную полость — величиною с мир пропасть.
Твои обожаемые глаза, некогда отражавшие дивную душу, живут теперь в моём сознании, питаясь самой моей жизнью и обретая сияние в неиссякаемом источнике моих слёз.
Ануари. Как твои глаза приковали меня к твоей жизни, так теперь они влекут меня к твоей могиле, искушая пленительностью видений. Твои глаза — два магнита у края бездны. Я чувствую их неумолимое притяжение…
XII.
Сегодня, как и всегда, я пришла к тебе. Это был твой день — день всех уснувших навечно. Я усыпала твой гроб красными гвоздиками и представила, как их аромат проникает сквозь дерево, чтобы окутать тебя трепетом нежности.
Склонив голову ко гробу, я растворилась в мыслях о тебе.
Спокойствие олимпийских богов в белых хитонах растворило горечь моей души. В моей боли не стало отчаяния.
Я поняла, любовь моя, что для меня врата в бесконечность распахнуты настежь — твоими руками, твоими бесплотными руками.
Я увидела себя окрылённой для величественного полёта к тебе и в этом образе обрела утешение.
В твоём гробу спрятан ключ к вратам в бесконечность: ты хранишь его в своей деснице. Когда меня изнурит заведомо проигрышная борьба, я приду за ним. Я разомкну твои пальцы поцелуем, каким мать будит своего сына, и, в сплетеньи рук, мы устремимся к солнцу — просить его благословить наш союз. Мы пойдём, бессмертные дети света, ведомые сиянием звёзд, чтобы нас обвенчало солнце. Мы выйдем в лучезарной безмятежности, окутанные лазурным пламенем души Создателя, под звуки торжественной музыки, что сочинила Царица Природа.
Мы будем скользить по чистейшей тверди небесной, исполненные совершенства, воспевая вечное воскресе.
………………………………………………………………………
От прикосновения к твоему гробу становится прозрачным мой лоб и глаза мои устремляются вдаль — в поисках врат.
XIII.
Ночью я проскальзываю в свою комнату, словно в храм, где молятся так истово, что подкашиваются колени. Там — твой портрет, он смотрит на меня с бесконечной нежностью прощения.
Я прикасаюсь губами к холодному стеклу, где проступают твои губы, и меня утешает сияние твоих глаз в отраженье моих, горящих волнением.
Кладу руки на твой лоб и в отчаянном иступленье взываю к тебе, чтобы ты был рядом со мной, чтобы простёр защиту над моим ложем. В порыве этой страстной тоски молю нашу тайну, чтобы она окутала нас покровом молчания.
Я баюкаю твой портрет, дитя моё, изливая слова, детские и при этом мудрые, словно цветы. Плачу и смеюсь, держа тебя на руках, пою колыбельную, будто сама дала тебе жизнь.
И ты оживаешь. Во мне, для меня живёшь — ибо для всех остальных ты мёртв.
Я извлекла тебя из своего благородного сердца и навеки соединила с моей судьбой.
XIV.
Я нахожу некоторое облегчение в монотонном перебирании своих горестей — как умалишённый находит его в спутанных словах и вспышках исступления.
Я люблю тебя, Ануари…
Тепло твоего тела стало недремлющим ядом, что струится по моим конечностям. Они извиваются в судорогах безумия, пронзительно умоляя твоё тело о ласке, взывая к твоей юной, благоухающей весной, плоти.
Мои губы горят желанием. Да, Ануари. В конвульсиях одержимости изыдите из меня раздирающие вопли раненой плоти и сердца, в спазмах наслаждения и боли, среди вздохов, рождается твоё имя.
Ах! Я не насытилась тобой и жажду твоих поцелуев.
От сияния твоего духа я ослепла, как будто смотрела прямо на солнце.
Мои губы, полураскрывшись, ждут нектара твоей любви.
А время идёт, и его охлаждающий бальзам не заживляет моих огненных ран.
…………………………………………………………………………………
День блистал парадными нарядами Весны…
Луч света, словно посланный богами Олимпа, облачил цветы в алмазные хитоны.
От неуместной иронии такого великолепия моё сердце сильнее ощутило твоё монументальное одиночество и, презрев эту пышность, устремилось к тебе. Пусть мягкие вуали меланхолии моего сердца укроют тебя.
Я пришла к твоей могиле, к твоей тесной жалкой пещере, и мне захотелось стать для тебя бархатом, чтобы укутать, забрать в себя, подарить любовь, чтобы ты, дитя моё, не чувствовал, что никто не замечает твоего присутствия.
Я не могу постичь того тепла, что мне даёт силы жить, когда ты неподвижно и одиноко лежишь на кладбище. Все радости, что прорастают за пределами твоего скорбного мира — лишь яркие вспышки зла.
Ануари мой, всё моё тело каменеет при одной лишь мысли о твоём вечном небытии.
XV.
Я больна. Моя пылающая рука в печальном изнеможении скользит по обложкам книг, где я ищу укрытие, чтобы забыться, упиваясь чтением.
Я даже не пытаюсь открыть их — мне всё уже ясно. Что могут они сказать, чтобы отвлечь от мыслей о тебе? Лишь оставят тёмное чернильное пятно на зрачках, озарённых твоим образом. Моя боль переходит в агонию. Моя скорбь рвётся в клочья, как одежды мучеников, растерзанных зверями на арене.
Виски раскалываются, словно их сжимают пальцы исполина, и веки падают, как надгробные плиты.
Ануари, Ануари!
Скорбь отягощает мою кровь, будто по венам течёт холодная лава.
Я больна. Вокруг ликует жизнь — вечно юная богиня, что беспощадно равнодушна к моему горю.
Этот хаотичный гул напоминает о пьяном шуте, что глумится над мёртвыми.
Пульсация боли расстроила божественную оркестровку, ту, что в лирическом союзе со всеми моими внутренними струнами оживляла праздник моей души.
Я в отчаянии, как голубка, застигнутая бурей — одинокая, вдали от гнезда.
XVI.
Ануари…
Сегодня я принесла тебе букет непорочных пионов. Когда я возложила их на твой гроб, мне показалось, будто небо пролилось звёздами, и меня охватило безумие красоты.
Возникло желание прижаться губами к белым лепесткам, и небо моей души пролилось поцелуями, бесконечными поцелуями любви, на твоё тело, уснувшее навсегда. Благоухание твоей могилы проникает в меня, как аромат, что исходит от ванны с лепестками роз, избавляя меня от пылких желаний.
Моя плоть чиста рассветной непорочностью праха предков, что покоятся рядом с тобой. Ануари, дитя моё.
Если бы моя скорбь всегда была такой нежной, чтобы излить её в поцелуях и цветах, я обожествила бы боль в иступлении просветлённой и стремилась бы к ней, как к высшей духовной пище.
Ануари, боль от моей утраты, — единственное из человеческих чувств, что соединяет нас навеки.
Я люблю тебя, говорю это языком цветов, которыми тебя усыпаю, и языком рыданий, обильных, как морские приливы.
От живого к мёртвому, от мёртвого к живому — таков мой удел.
XVIII.
Ануари, сладкое моё дитя, ты направляешь чёрный парус моей жизни к раю, который я вижу во снах.
О строгое созданье моё, недвижным жестом ты указываешь мне путь к светлой гавани Вечности.
Когда твой гроб отняли от моих губ, меня охватило отчаяние матери, у которой вырвали из рук колыбель с её мертвым ребёнком.
Ануари мой.
Когда я вернулась с кладбища, меня душили рыдания. Слёзы текли по моей груди, как бусины бесконечного ожерелья.
Я пишу тебе из комнаты, где меня окружают шесть портретов твоих, и к каждому из них я обращаюсь, словно они способны меня услышать.
Я смотрю на стальное распятие, я призываю Христа стать свидетелем моей скорби.
Он умер во имя спасения мира, а я — на краю гибели от недостижимой любви.
Мы брат и сестра, единые в том, что служит оправданием человеческой жизни. Теперь мы сблизились в сокровенных объятиях, разделяя единственную истину — смерть. Христос и я сошлись в невозможном.
Я ощущаю в руках всемирную тяжесть своей головы, словно вся жизнь человечества сосредоточилась в ней.
Она держится на двух мраморных глыбах, она, как звезда, что переживает коллапс.
Мои руки больше не принесут цветов к твоей могиле, а слёзы, что были росой, хлынут водопадом, разрушая печальные замки — благородные руины моей души.
XXXV.
Ануари. До скорого. Мои мысли будут лететь к тебе через моря, и отсюда я буду беречь твою могилу, пламенно и безмерно скорбя о тебе. Скоро мы встретимся, любовь моя.
Моя голова — бездна боли, в которую с зыбкой тверди непрерывно срываются камни.
Я пытаюсь думать, но мои мысли едва ворочаются, прокатываясь тёмными бусинами по склонам небытия.
Есть лишь одна истина, столь же великая, как и солнце — смерть.
«Ануари» — сборник стихов, посвящённый девятнадцатилетнему юноше, влюблённому в Тересу, который покончил с собой прямо на её глазах. Эта трагедия оставила неизгладимый след в жизни и творчестве Тересы Вильмс Монтт.