Poetry magazine is conceived as a trilingual publication, featuring professional literary translations into English and Spanish for each piece. Unfortunately, the editorial resources are currently extremely limited, and not all published materials are accompanied by such translations. At present, we are working both on new issues of the magazine and on translating already published materials into English and Spanish. We invite readers to explore the original Russian version of this publication.
Уильяму Карлосу Уильямсу (1883–1963), одному из бесспорных системообразующих классиков американской поэзии первой половины XX века, не очень повезло с русской рецепцией: крохотная книжка 1984 года в переводах Натальи Сидориной, отдельные публикации Владимира Британишского, Антона Нестерова, Валерия Минушина, Владимира Ермолаева и других переводчиков не сделали эту фигуру ни легендарной, ни домашней для русского читателя, и, боюсь, у русской культурной публики представление о Уильямсе сложилось по фильму Джармуша «Патерсон». Вероятно, это потому, что простота зрелых стихов Уильямса ничему не соответствовала в русском читательском опыте вплоть до гораздо более поздних времён, вплоть до Арво Метса и Ивана Ахметьева.
Но и сам Уильямс к этой простоте пришёл не сразу: двадцати с лишним лет он сочинял не лишённые изящества стилизации под боготворимого Китса, затем его сдвинули с мёртвой точки стихи Уитмена, и лишь к тридцати годам личное знакомство с Эзрой Паундом и другими модернистами дало Уильямсу набор принципов и практик, в столкновении с которыми он смог постепенно выработать собственную творческую позицию. Предлагаемая подборка, составленная из стихотворений 1910-х годов, показывает, как это было: грубо говоря, как нащупывается необходимая пропорция риторики и репортажа, позволяющая сделать предельно частное высказывание предельно общезначимым.
Первое значительное собрание стихотворение Уильямса на русском языке готовится в настоящее время в издательстве talweg.
— Дмитрий Кузьмин
ДУРЬЯ ПЕСЕНКА
Я птицу в клетку хотел посадить.
Ох, какой я дурень!
Ведь этой птицей Правда была.
Пой, Правда, пой, пой веселей:
хотел я Правду в клетке!
Сумел я птицу в клетке закрыть,
Ох, какой я дурень!
Остались щепки от клетки моей.
Пой, Правда, пой, пой веселей:
хотел я Правду в клетке!
Когда же ей удалось упорхнуть,
Ох, какой я дурень!
Ни птицы, ни клетки теперь у меня.
Пой, Правда, пой, пой веселей:
хотел я Правду в клетке!
Эгей! Правду в клетке.
СОВРЕМЕННОЕ*
Дождь исполинский,
Набравшись пара от земли,
Мой садик краем зацепил.
Теперь хожу туда-сюда,
И мелкие листочки тянутся за мной,
Рассказывая о большом дожде,
О сломанных ветвях,
О фермерских проклятьях!
А я хожу туда-сюда
По садику, в своём углу,
И тянутся за мной зелёные ростки
И славят дождь великий.
Не то чтоб мы все прокляты:
Листочки, я,
Система каркасов, система цветов
И прочие способы заселить
Эту голую землю.
Поистине великий был дождь,
От которого листочки потянулись за мной.
* Стихотворение представляет собой полемический ответ на одноимённый цикл Эзры Паунда, в котором современный поэт представал как глашатай бунта и конфликта (здесь и далее прим. переводчика).
В ПРОМЕЖУТКЕ
Сперва он сказал:
Это женщина в нас
Заставляет писать —
Признаемся честно:
Мужчины молчали бы.
Мы не мужчины,
Поэтому мы говорим
И всё понимаем
(ту сторону и другую),
Не поддаваясь чувствам,
Как требует точность.
Я ответил:
И ты осмелишься
Выступить с этим?
И он в ответ:
Но я — разве не вот он я?
ПРИГЛАШЕНИЕ
Мы живём в этой плоской голубой котловине,
Мы и всякая тварь луговая, дорогие мои обитатели городка,
А там, вокруг, где снега залегли,
Среди охристых пятен парят дымно-серые башни.
Неужели вас никогда это не поражало —
Что мы все по-прежнему здесь?
Как пить дать, мы осенены
Недюжинной мудростью, дорогие мои обитатели городка!
Давайте-ка осознаем это и поговорим об этом.
AUX IMAGISTES*
Думаю, никогда я не восхищался так,
Как вами сейчас,
О побитые морозом лепестки,
Выпрастывающие свои крылья
Из завистливых чёрных сучьев.
Цветите скорей, цените солнечный свет!
Эти ветки сговорились у вас за спиной!
Прислушайтесь к ним!
Они же держат вас сзади!
Вы не встанете на крыло,
Если только крыло за крылом, сломленные,
И всё же —
Ведь и они
Не устоят навечно!
* Aux Imagistes (фр.) — Имажистам. Французский язык названия обусловлен тем, что составленный Эзрой Паундом первый сборник имажистов, в котором участвовал и Уильямс, тоже назывался по-французски: Des Imagistes, — вероятно, потому, что сама идея экспериментальной, порывающей с традициями поэзии в 1914 году ощущалась как французская.
SUB TERRA*
Где же мне взять вас,
гротескные мои сотоварищи?
Ищу вас повсюду,
чтобы собрать мой оркестр.
Но нет никого
с нужными мне земными пристрастиями,
с норной гордыней, расцветающей
нежно, как на майском кусте.
Где вы все теперь,
саранча моя семилетняя
с крыльями зачехлёнными?
Красотульки мои, так скучаю!
Грядёт урожай —
ваше пришествие:
пробиваясь через траву,
откликаясь мне
из-под сорных стеблей, —
то-то будет славно!
Свет в тот день будет скакать и ломаться,
как под тысячами плетей!
О, вот вы где у меня —
рядом, в известном смысле:
будто играете под голубыми
лагунами моих окон,
но они же вас не впускают,
оставляют замирать в полумраке.
Просто-напросто:
хоть я и вижу вас ясно,
но вас там нет!
Нет, ну как же, — это ж вы,
желанные мои!
— Боже, как бы проникнуть
взглядом в кишки теней!
Вам — шагать со мной,
глазея в домишки негров
с их мглой и вонью,
в стайки детей,
скачущих вокруг дохлого пса!
Обезьянничая
у богачей на лужайках!
Вам!
идти со мной на цыпочках,
головы опустив от неба к земле,
ноздрями лобзая ветер!
* Sub terra (лат.) — под землёй.
EL HOMBRE*
Странную отвагу
ты мне даришь древняя звезда:
Одиноко сиять на рассвете
которому ты ничего не прибавишь.
* El hombre (исп.) — мужчина.
ЧУЖАК
Арцыбашев* — русский.
Я — американец.
Спросим себя, дорогие обитатели городка,
Арцыбашев — сам ли подбрасывает в огонь дрова,
как это делаю я, клянёт ли себя
за то, что сынишка с неба звёзд не хватает,
открывает ли окна для удобства
женщины, прибирающей у него в гостиной, —
или же у него аккуратные слуги
и уютная библиотека, ещё,
пожалуй, интеллигентная жена и
никаких детей, квартира
где-то на тихой улице, или
он живёт один или с матерью
или сестрой —
Я спрашиваю, дорогие мои обитатели городка,
заботится ли Арцыбашев
о себе с бо́льшим тщанием
и преуспевает ли лучше, чем я,
в покорении мира.
Я спрашиваю, кто из нас больший,
по собственному мнению, болван.
Всё это захватывающие темы,
дорогие мои обитатели городка, но —
вряд ли особенно важные.
* Михаил Арцыбашев (1878–1927) — русский прозаик, завоевавший международную известность романом «Санин» (1907), главный герой которого воплощал идею жизни, полностью посвящённой исполнению собственных желаний.
ДОБРОЙ НОЧИ
Под брильянтом газовой лампы
открываю на кухне кран
и гляжу, как плещет вода
в чистую белую раковину.
Сбоку поверх желобков
сушилки примостился
стакан с петрушкой —
зелёной, курчавой.
Пока я жду,
чтобы вода стекла, — взгляд
на пол, без единого пятнышка:
пара резиновых тапочек
рядком выглядывают
из-под откидного столика:
всё приготовлено на ночь.
Пока я жду, со стаканом в руке,
— три девушки в красных шелках
проходят прямо передо мной,
за ними перешёптывается
полный зал оперы —
Это
память устраивает клоунаду —
три смутные, ничего не значащие
девушки, полные запахов и
шуршания ткани о ткань
и туфелек о ковёр —
и в полный голос
на французском,
как их учили в школе!
Петрушка в стакане,
недвижная и блестящая,
и я снова здесь. Пью свою воду
и с наслажденьем зеваю.
Пора и в постель.
DANSE RUSSE*
Если я, пока жена моя спит,
и малыш вместе с Кэтлин
тоже спят,
и солнце — пламенно-белый диск
в шелках туманов
над уже горящими деревьями, —
если я в моей северной комнате
отплясываю голый, нелепый
перед зеркалом,
размахивая рубахой над головой
и напевая себе под нос:
«Я одинок, одинок,
я рождён, чтобы быть одиноким,
так мне лучше всего!»
Если я очарован моими руками, лицом,
плечами, боками, задницей
на фоне жёлтых задёрнутых занавесок,
Кто дерзнёт сказать, что я не
добрый гений собственного семейства?
* Danse russe — русский танец (фр.), в данном случае из балета Игоря Стравинского «Петрушка», который Уильямс мог видеть во время гастролей Русского балета Сергея Дягилева в Нью-Йорке в 1916 году. Кэтлин — няня Уильямсов.
ПАСТОРАЛЬ
Если я скажу, что слышал голоса,
кто же мне поверит?
«Никто не погружал руки́
в чёрные воды небес
и не срывал жёлтых лилий
с качающихся стеблей
и ни одно не замерло дерево
так надолго и так недвижно
чтобы пальцами коснуться луны»
Я вгляделся — это лягушечки,
раздувая горло,
пели в липучем иле.
ПОЛНОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ
День был ледяной.
Мы схоронили кошку,
потом её коробку
предали огню
на заднем дворе.
Блохи, что спаслись
от земли и пламени,
от холода погибли.