La revista Poesía está concebida como una publicación trilingüe, que cuenta con traducciones literarias profesionales al inglés y al español para cada obra. Por disgracia, en este momento los recursos de la redacción son extremadamente limitados, y no todos los materiales publicados cuentan con dichas traducciones. Actualmente trabajamos como en la traducción al inglés y al español de los materiales ya publicados, tanto en nuevos números de la revista. Invitamos a conocer la versión original de esta publicación en ruso.
Уильяму Карлосу Уильямсу (1883–1963), одному из бесспорных системообразующих классиков американской поэзии первой половины XX века, не очень повезло с русской рецепцией: крохотная книжка 1984 года в переводах Натальи Сидориной, отдельные публикации Владимира Британишского, Антона Нестерова, Валерия Минушина, Владимира Ермолаева и других переводчиков не сделали эту фигуру ни легендарной, ни домашней для русского читателя, и, боюсь, у русской культурной публики представление о Уильямсе сложилось по фильму Джармуша «Патерсон». Вероятно, это потому, что простота зрелых стихов Уильямса ничему не соответствовала в русском читательском опыте вплоть до гораздо более поздних времён, вплоть до Арво Метса и Ивана Ахметьева.
Но и сам Уильямс к этой простоте пришёл не сразу: двадцати с лишним лет он сочинял не лишённые изящества стилизации под боготворимого Китса, затем его сдвинули с мёртвой точки стихи Уитмена, и лишь к тридцати годам личное знакомство с Эзрой Паундом и другими модернистами дало Уильямсу набор принципов и практик, в столкновении с которыми он смог постепенно выработать собственную творческую позицию. Предлагаемая подборка, составленная из стихотворений 1910-х годов, показывает, как это было: грубо говоря, как нащупывается необходимая пропорция риторики и репортажа, позволяющая сделать предельно частное высказывание предельно общезначимым.
Первое значительное собрание стихотворение Уильямса на русском языке готовится в настоящее время в издательстве talweg.
— Дмитрий Кузьмин
ДУРЬЯ ПЕСЕНКА
Я птицу в клетку хотел посадить.
Ох, какой я дурень!
Ведь этой птицей Правда была.
Пой, Правда, пой, пой веселей:
хотел я Правду в клетке!
Сумел я птицу в клетке закрыть,
Ох, какой я дурень!
Остались щепки от клетки моей.
Пой, Правда, пой, пой веселей:
хотел я Правду в клетке!
Когда же ей удалось упорхнуть,
Ох, какой я дурень!
Ни птицы, ни клетки теперь у меня.
Пой, Правда, пой, пой веселей:
хотел я Правду в клетке!
Эгей! Правду в клетке.
СОВРЕМЕННОЕ*
Дождь исполинский,
Набравшись пара от земли,
Мой садик краем зацепил.
Теперь хожу туда-сюда,
И мелкие листочки тянутся за мной,
Рассказывая о большом дожде,
О сломанных ветвях,
О фермерских проклятьях!
А я хожу туда-сюда
По садику, в своём углу,
И тянутся за мной зелёные ростки
И славят дождь великий.
Не то чтоб мы все прокляты:
Листочки, я,
Система каркасов, система цветов
И прочие способы заселить
Эту голую землю.
Поистине великий был дождь,
От которого листочки потянулись за мной.
* Стихотворение представляет собой полемический ответ на одноимённый цикл Эзры Паунда, в котором современный поэт представал как глашатай бунта и конфликта (здесь и далее прим. переводчика).
В ПРОМЕЖУТКЕ
Сперва он сказал:
Это женщина в нас
Заставляет писать —
Признаемся честно:
Мужчины молчали бы.
Мы не мужчины,
Поэтому мы говорим
И всё понимаем
(ту сторону и другую),
Не поддаваясь чувствам,
Как требует точность.
Я ответил:
И ты осмелишься
Выступить с этим?
И он в ответ:
Но я — разве не вот он я?
ПРИГЛАШЕНИЕ
Мы живём в этой плоской голубой котловине,
Мы и всякая тварь луговая, дорогие мои обитатели городка,
А там, вокруг, где снега залегли,
Среди охристых пятен парят дымно-серые башни.
Неужели вас никогда это не поражало —
Что мы все по-прежнему здесь?
Как пить дать, мы осенены
Недюжинной мудростью, дорогие мои обитатели городка!
Давайте-ка осознаем это и поговорим об этом.
AUX IMAGISTES*
Думаю, никогда я не восхищался так,
Как вами сейчас,
О побитые морозом лепестки,
Выпрастывающие свои крылья
Из завистливых чёрных сучьев.
Цветите скорей, цените солнечный свет!
Эти ветки сговорились у вас за спиной!
Прислушайтесь к ним!
Они же держат вас сзади!
Вы не встанете на крыло,
Если только крыло за крылом, сломленные,
И всё же —
Ведь и они
Не устоят навечно!
* Aux Imagistes (фр.) — Имажистам. Французский язык названия обусловлен тем, что составленный Эзрой Паундом первый сборник имажистов, в котором участвовал и Уильямс, тоже назывался по-французски: Des Imagistes, — вероятно, потому, что сама идея экспериментальной, порывающей с традициями поэзии в 1914 году ощущалась как французская.
SUB TERRA*
Где же мне взять вас,
гротескные мои сотоварищи?
Ищу вас повсюду,
чтобы собрать мой оркестр.
Но нет никого
с нужными мне земными пристрастиями,
с норной гордыней, расцветающей
нежно, как на майском кусте.
Где вы все теперь,
саранча моя семилетняя
с крыльями зачехлёнными?
Красотульки мои, так скучаю!
Грядёт урожай —
ваше пришествие:
пробиваясь через траву,
откликаясь мне
из-под сорных стеблей, —
то-то будет славно!
Свет в тот день будет скакать и ломаться,
как под тысячами плетей!
О, вот вы где у меня —
рядом, в известном смысле:
будто играете под голубыми
лагунами моих окон,
но они же вас не впускают,
оставляют замирать в полумраке.
Просто-напросто:
хоть я и вижу вас ясно,
но вас там нет!
Нет, ну как же, — это ж вы,
желанные мои!
— Боже, как бы проникнуть
взглядом в кишки теней!
Вам — шагать со мной,
глазея в домишки негров
с их мглой и вонью,
в стайки детей,
скачущих вокруг дохлого пса!
Обезьянничая
у богачей на лужайках!
Вам!
идти со мной на цыпочках,
головы опустив от неба к земле,
ноздрями лобзая ветер!
* Sub terra (лат.) — под землёй.
EL HOMBRE*
Странную отвагу
ты мне даришь древняя звезда:
Одиноко сиять на рассвете
которому ты ничего не прибавишь.
* El hombre (исп.) — мужчина.
ЧУЖАК
Арцыбашев* — русский.
Я — американец.
Спросим себя, дорогие обитатели городка,
Арцыбашев — сам ли подбрасывает в огонь дрова,
как это делаю я, клянёт ли себя
за то, что сынишка с неба звёзд не хватает,
открывает ли окна для удобства
женщины, прибирающей у него в гостиной, —
или же у него аккуратные слуги
и уютная библиотека, ещё,
пожалуй, интеллигентная жена и
никаких детей, квартира
где-то на тихой улице, или
он живёт один или с матерью
или сестрой —
Я спрашиваю, дорогие мои обитатели городка,
заботится ли Арцыбашев
о себе с бо́льшим тщанием
и преуспевает ли лучше, чем я,
в покорении мира.
Я спрашиваю, кто из нас больший,
по собственному мнению, болван.
Всё это захватывающие темы,
дорогие мои обитатели городка, но —
вряд ли особенно важные.
* Михаил Арцыбашев (1878–1927) — русский прозаик, завоевавший международную известность романом «Санин» (1907), главный герой которого воплощал идею жизни, полностью посвящённой исполнению собственных желаний.
ДОБРОЙ НОЧИ
Под брильянтом газовой лампы
открываю на кухне кран
и гляжу, как плещет вода
в чистую белую раковину.
Сбоку поверх желобков
сушилки примостился
стакан с петрушкой —
зелёной, курчавой.
Пока я жду,
чтобы вода стекла, — взгляд
на пол, без единого пятнышка:
пара резиновых тапочек
рядком выглядывают
из-под откидного столика:
всё приготовлено на ночь.
Пока я жду, со стаканом в руке,
— три девушки в красных шелках
проходят прямо передо мной,
за ними перешёптывается
полный зал оперы —
Это
память устраивает клоунаду —
три смутные, ничего не значащие
девушки, полные запахов и
шуршания ткани о ткань
и туфелек о ковёр —
и в полный голос
на французском,
как их учили в школе!
Петрушка в стакане,
недвижная и блестящая,
и я снова здесь. Пью свою воду
и с наслажденьем зеваю.
Пора и в постель.
DANSE RUSSE*
Если я, пока жена моя спит,
и малыш вместе с Кэтлин
тоже спят,
и солнце — пламенно-белый диск
в шелках туманов
над уже горящими деревьями, —
если я в моей северной комнате
отплясываю голый, нелепый
перед зеркалом,
размахивая рубахой над головой
и напевая себе под нос:
«Я одинок, одинок,
я рождён, чтобы быть одиноким,
так мне лучше всего!»
Если я очарован моими руками, лицом,
плечами, боками, задницей
на фоне жёлтых задёрнутых занавесок,
Кто дерзнёт сказать, что я не
добрый гений собственного семейства?
* Danse russe — русский танец (фр.), в данном случае из балета Игоря Стравинского «Петрушка», который Уильямс мог видеть во время гастролей Русского балета Сергея Дягилева в Нью-Йорке в 1916 году. Кэтлин — няня Уильямсов.
ПАСТОРАЛЬ
Если я скажу, что слышал голоса,
кто же мне поверит?
«Никто не погружал руки́
в чёрные воды небес
и не срывал жёлтых лилий
с качающихся стеблей
и ни одно не замерло дерево
так надолго и так недвижно
чтобы пальцами коснуться луны»
Я вгляделся — это лягушечки,
раздувая горло,
пели в липучем иле.
ПОЛНОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ
День был ледяной.
Мы схоронили кошку,
потом её коробку
предали огню
на заднем дворе.
Блохи, что спаслись
от земли и пламени,
от холода погибли.