Журнал «Поэзия» — лишь одна из точек на карте современной словесности. В новой рубрике «На другом языке» мы рассказываем об иностранных поэтических журналах и проектах, издающихся по всему свету. Героем второго номера стал журнал Círculo de Poesía — еженедельное испаноязычное издание с редакцией в Пуэбле (Мексика), под эгидой которого также выпускаются книжные серии значимых для современной паниспанской поэзии авторов. О работе редакции, ключевых чертах и ориентирах проекта журналу «Поэзия» рассказала редактор раздела русскоязычной поэзии Círculo de Poesía Индира Диаз, чьим эссе открывается материал. В публикации также представлены стихотворения шести авторов Círculo de Poesía: Али Кальдерона, Луиса Гарсии Монтеро, Пьедад Боннетт, Марио Бохоркеса, Росабетти Муньос и Рауля Суриты в переводах Дениса Безносова, Натальи Метелевой, Анны Орлицкой, Анны Фогель и Лив Алексеевой.
Панораму современной испаноязычной поэзии было бы трудно представить без онлайн-журнала и издательской программы Círculo de Poesía, поскольку речь идёт об издании, которое постепенно создало целую плеяду собственных голосов. Это — созвездие, в котором сходятся авторы разных культур и географий, видимое далеко за пределами мексиканских границ. Со дня своего основания в 2008 году проект понимал поэзию как циркулирующее пространство встречи, взаимопонимания и диалога, находя современников среди поэтов по всему миру.
Работа редакции строится на критической рефлексии вокруг восприятия языка и его множественных модуляций. Для Али Кальдерона, одного из редакторов, географические истоки автора становятся не второстепенной информацией, но организующим принципом, который задаёт категорию критики и этической ответственности. В этом разрезе идея паниспанской поэзии становится способом мыслить испанский язык как живую множественность: язык, разделяемый миллионами носителей и пронизанный разными традициями — мексиканской, чилийской, аргентинской, испанской и многими другими, которые представляются не изолированными отсеками, но цепью энергетических узлов, питающих друг друга.
На протяжении всего своего существования Círculo de Poesía функционировал как архив в процессе сборки. Как объясняет
Эстетический вектор проекта тоже постоянно менялся. В первые годы особенно проявлялось понимание поэзии как мастерства, близкое идее well crafted poem Марджори Перлофф: письмо, сфокусированное на форме, точности и ритме. Однако эта ориентация не была незыблемой. Со временем, и по мере трансформации поэтической практики самих редакторов, горизонт сместился в сторону более открытых зон, тяготеющих к концептуализму, документальному монтажу, гибридным формам, в которых стихотворение перестаёт быть закрытой единицей и превращается в поле для исследования. В ходе этой эволюции идея свободного распоряжения поэтическими ресурсами становится ключевой.
Есть стихи, вступающие в соглашение с каноном, с признанными в прошлом моделями, где смысловое ядро создаётся за счёт мастерства и навыка. Но бывают другие, которые ориентированы на будущее, на ещё не стабилизированное в языке, и стремятся разомкнуть семиотические границы, расширяя область того, что может быть сказано. Здесь дихотомия пролегает не между той или иной позициями, но содержится в самой интерпретации настоящего, в вопросе о том, что есть стихотворение в конкретный исторический момент и что мы понимаем под поэтическим сегодня. Таким образом, традиция не передаётся по наследству как несгораемый блок, но перестраивается из требований настоящего, в диалоге с тем, что Анри Мешонник называет stock (запас) — то есть живой арсенал форм, текстов и возможностей, которые читатель признаёт доступными в своё время.
Искусство перевода — не менее фундаментальная часть проекта. По словам Марио Бохоркеса, переводить поэзию не означает лишь перекладывать слова с одного языка на другой, но подразумевает настройку контакта между целыми культурами. В такой перспективе журнал запускает проекты, посвящённые мировым поэтическим феноменам: это поколения итальянских авторов, современная русскоязычная поэзия, поэты Франции, авторы, сформировавшиеся внутри исторических конфликтов и другие течения, которые расширяют горизонт поэзии на испанском языке. Перевод здесь видится как возможность встречи, как попытка сдвинуть границы чтения. Такая интенция распространяется и на этнические языки — например, проект
Кроме того, эволюция Círculo de Poesía совпала с более масштабной трансформацией современной поэзии в принципе, а именно с переходом от стихотворения, понимаемого как репрезентация, моментальное изображение, — к стихотворению как хранилищу, исследованию и монтажу памяти. На этой оси появляются тексты, взаимодействующие с историей, насилием, механизмами отвержения, которые определяют латиноамериканский опыт. Основной пример — Memorial de Ayotzinapa (
Здесь можно также выделить ряд имён, представляющих разные направления испаноязычной поэзии — как, например, поэзия обличения у Рауля Суриты (р. 1950, Чили) и «моральное воображение» Луиса Гарсии Монтеро (р. 1958, Испания), возвышенную речь и поиск запредельного у Эфраина Бартоломе (р. 1950, Мексика) или радикальную критику патриархальной системы у Кармен Олье (р. 1947, Перу), чьё творчество открывает генеалогию таких значимых фигур, как Пьедад Боннетт, Росабетти Муньос, Ракель Лансерос и многих других авторов, расширяющих карту поэтического сегодня.
В то же время журнал сохраняет пристальное внимание к новому поколению. В публикациях молодых поэтов из разных стран всё чаще можно обнаружить тексты, которые ставят под вопрос привычные границы жанра и исследуют новые взаимосвязи между идентичностью, историей, языком. Мария Белен Милья, Элвис Герра или Билейси Рейес — эти авторы прокладывают свою просодию через диалог с традицией и её трансформацию под влиянием новых тем и проблем.
Проект Círculo de Poesía, таким образом, можно рассматривать как постоянное напряжение между памятью и обновлением. Речь не о том, чтобы отстаивать какую-то одну эстетику, но о том, чтобы наблюдать, как меняется поэзия, когда меняется мир. Традиция предстаёт не как бездвижный монумент, но как живой репертуар, который каждое поколение наполняет по-своему, и, возможно, именно здесь и заключается вся мощь созвездия их голосов: в понимании испаноязычной поэзии как территории взаимодействия, где сосуществуют переводы, традиции, разрывы, новые интонации. Это пространство, в котором письмо не прекращает изобретать себя заново, а каждое стихотворение становится частью более широкой поэтической речи: переклички поэзий мира.
— Индира Диаз
Али Кальдерон
ПОСЛАНИЕ К КОРИНФЯНАМ
Я — ничто, я — всего лишь
голубые дни,
легион ничтожеств
и солнце детства,
останки руин.
Звонят колокола, нарушающие тишину
над стадами. Это Коринф.
Мы бродим по городу, проповедуем
бледную надежду, розу ветров.
Мы одиноки. Мы растворяемся
в скрытой памяти вещей.
Без цели одни собаки присоединяются к нам.
Ну и что, что Даниэла и всё остальное пропало.
Ночь спускается на Эфес.
Разве апостол не писал оттуда,
что страдание будет лёгким
и преходящим? Читаю
в том, что меня окружает,
предвестия разрушения.
Я шарю в карманах. Ничего:
раны, ушибы, живые язвы,
бессвязные слова, предметы,
навсегда оторванные от своих имён.
Ничего нету, лишь подозрение
огней в длительности залива,
почти неразличимые знаки,
такие тусклые, такие мрачные, свидетельствуют
о другой возможной реальности,
но непрожитой, чужой, недоступной,
именно сейчас, когда мимо проходит небо,
и из-под тёмного дрозда
из своего безразличия смотрят на нас иконы.
МАРГЕРИТА ДЕИ ЧЕРКИ
Подошёл по площади Уффици
на поворот к полумраку и раковой язве
Святой Маргариты на Виа де Данте
Горечь воздуха
каменеет и спутывается в альвеолах
Вечерний страх
густо спускается со стен
Что-то могильное кроется
Проблеск памяти о туннеле
тень, тишина Апеннин
Внезапно передо мной
могила Беатриче
На надгробии куча фиалок
их лепестки пахнут:
этот запах пропитал между пальцами
мою ладонь… её распущенные волосы
Письмо было написано тем утром
на другом континенте и
каким тусклым был свет свечи
Когда я спросил о ней
возможно на Пляс-де-Аббес
сидя на бортике и наблюдая
как в метро входят и выходят тёмные люди
Луис сказал мне что нет что он считал меня
безнадёжным случаем
Едет скутер и крики ещё крики мотор
Отправить сообщение отправлено
Много мешкал пока писал этот мейл
Она спала с другим
Деревянный крест
разлетающийся в щепки при касании
Под этим алтарем
Фолко Портинари
построил семейную
усыпальницу
8 июня 1291
здесь была похоронена
Беатриче Портинари
Снаружи моторы скутеров
Крики людей друг на друга
перевод Лив Алексеевой
Луис Гарсия Монтеро
ПОЭТИКА
Но бывают моменты, когда мы бросаем
беседы о страстном и невыразимом,
чтобы говорить о поэзии.
Твоя речь окунается в прошлое,
ты вспоминаешь названия книг,
отдалённые сюжеты стихотворений,
этих мэтров на заре их юности
и вес, который обрели
поэты и флаги в твоей жизни.
Я рассуждаю о запятых и заглавных буквах,
о лишних или недостающих образах,
о потребности выстроить ритм,
который скрепил бы историю —
как руки, что укрепляют водой
стены песчаной крепости.
Потом воскресают строчки из тех ночей,
когда запятые и заглавные буквы,
ритм и метафора
грели моё жилище,
даровали компанию,
обольщали меня
так же неотвратимо, как ты.
Теперь я знаю, что другие поэты
наряжаются как поэты,
посещают офис невыразимого,
администрируют банки пылания,
подбивают с помощью снадобий
счета своих внутренних фондов,
они — светоч королей и богов
или они язык преисподней.
Наверное, у них есть душа.
Я довольствуюсь тем, что хранит тебя
и сохраняет благоразумие.
ОТСУТСТВИЕ КАК ФОРМА ЗИМЫ
Как труп человека, поверженного на снегу
силой той же зимы, что замораживает радиоволны,
когда вечер спадает шорохом автомагнитол
как телеграмма, как крик боли, пересекающий
ночную телефонную связь
или свет маяка, что проходит
сквозь меланхолию лодок на берегу,
как сомнения и убеждения,
как мой силуэт в окне,
будто болит вся ночь
с силой той же зимы, в которой тебя не будет,
с силой снега, пустого бланка моей головы,
ибо я всё забываю,
чтобы не разучиться помнить тебя.
перевод Анны Фогель
ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ
из книги Un año y tres meses (TusQuets, 2024)
История любви — путешественник,
что за столом говорит о жизни.
В эти дни он лихорадочно жаждет
поведать свои печали и радости.
Он знает, что время прожитых лет
не станет его судить слишком строго,
и вспоминает ту первую ночь.
Бахвалится своим мастерством,
но ко второму бокалу
его пробивает.
Он перечисляет города, адреса, отели,
встречи, объятия
и пещеры, где хранил
огонь, что заставляет нас жить.
Тот уже стертый день из далеких снов,
те безудержные свидания,
решения, поступки —
достойные или не очень,
то, что уже ушло, и что не уйдет никогда.
Он показывает все это
с гордостью коллекционера.
Но как же…
не затронуть дела семейные.
Этим осенним вечером он просит нас присесть,
перевести дух на перекрестке
Глориета де Бильбао.
В окнах кафе отражается
мягко струящийся свет.
В подземку входят и выходят
пассажиры,
на страже улиц стоят светофоры
со своим красным и со своим зелёным,
а на пешеходном переходе
нищий задает тот самый вопрос,
которого ждал путешественник.
Откровенно, без прикрас
и пустых рассуждений,
он говорит о жизни после смерти.
Но не о рае в религиозном смысле.
Страшный суд — это вопрос:
что хуже — умереть или остаться там,
где уже ничего не осталось.
Один из нас все еще должен жить.
Я целую тебя, пока тишина насыщает минуты.
Я никогда не думал, что именно я стану тем, кто
закроет дверь, выключит свет,
когда встанут часы,
исчезнут самолёты,
корабли, поезда,
и наш несчастный друг очнется
путешественником без путешествий.
Меня пугает его монолог,
беспощадное эхо моей собственной тени.
перевод Натальи Метелевой
Пьедад Боннетт
МАТЬ ЕСТЬ ВЕЛИКАЯ НОЧЬ
Время здесь стянуто смирительными рукавами:
это закованный ветер
пишет мелом на стенах имя — одно и то же.
Всё начинается здесь, в великом чреве,
полном мужчин без матери.
Мать есть великая ночь. Мать — это наши крики.
Мать — каждая порция трифлуоперазина,
от которой губы наливаются слюной.
Когда я прижимаюсь ухом к стене
пытаясь расслышать плач всех, кто ещё не забыл меня,
слышу лишь собственнный скрежет. Тёмную дисгармонию.
Сердце ужаса,
полушёпотом напевающее павану.
перевод Анны Фогель
ВЕЧЕР В КАФЕ
Моей матери нравится бывать в том кафе с мягким светом,
заказывать ванильное печенье
и медленно цедить две чашки черного чая,
как делают на церемониях.
Сегодня я привела ее туда, отдав занятой вечер дочернему долгу.
Сквозь огромные окна мы смотрим, как проносится жизнь
пока смакуем минувшие дни,
и кажется, в воздухе растворяется облаком счастье.
Внезапно,
словно вспомнив забытый сон,
она говорит: «Как жаль, что все проходит».
Говорит с легкой улыбкой, понимая,
что в кафе не место призракам прошлого.
(Моей матери семьдесят четыре,
когда-то она была прекрасна).
На дне чашек чай оставляет знаки на память.
Не знаю, о чем еще говорить.
Мы смотрим на проспект, на плоские лица прохожих,
на деревья, которые не скажут ни слова. Вечер сгущается.
перевод Натальи Метелевой
РОЗЫ
(из книги Tretas del débil, 2004)
Перегноем, который бросают мне через забор,
я удобряю розы.
Воздушные над ветвями, они питаются светом,
хотя смерть уже дремлет на дне их венчиков.
Эта красота, бесполезная, как всякая красота,
и шипы — безобидные, что окружили
сердце, только они и сражаются
против зверя, стерегущего в сумерках.
МИР, ЧУЖОЙ И ОГРОМНЫЙ
(из книги Explicaciones no pedidas, 2011)
Речь идёт о молодом китайце по имени Сунь Даньон.
Пишут, что ему было двадцать четыре,
что он занимался сборкой деталей для ноутбуков,
что жил далеко от дома, на производстве в Хон Хай,
что работал по двенадцать часов в день, как все остальные,
а в свободное время спал, как все остальные,
что их общение нельзя было назвать близким,
потому что они почти не разговаривали.
Никто не знает о нём ничего,
кроме того, что он вышел в окно своей комнаты два на два,
и что он — не первый, кто сделал подобное
за последний год.
А, да. Ещё в новостях сообщается,
что руководство фабрики
собирается установить сетки на всех этажах
во избежание новых самоубийств.
Я читаю новости на ноутбуке, в окошке Google,
в котором виднеется мир, чужой и огромный.
перевод Анны Фогель
Марио Бохоркес
ПРОЗА О МОЁМ ТРАНССИБИРСКОМ ЭКСПРЕССЕ
В ту пору я взрослел — мне минуло всего шестнадцать лет
Но детству отрочество не глядит вослед
Особенно когда шестнадцать тысяч лье от места где явился ты на свет.
Я был тогда в Москве с её семью вокзалами и тысячью тремя церквями
Но мне их было мало и вокзалов этих и церквей
Поскольку сердце юное моё тогда безумствовало и пылало
Оно сгорало то как храм в Эфесе то подобно Красной площади в Москве
Когда закат краснел
Когда мои глаза пылали светом древних связей.
Я был тогда дурным поэтом
И до конца идти не смел.
— Блез Сандрар. Проза о транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской (Перевод с французского Михаила Яснова)
Видим, как падает снег на асфальт
белой шрапнелью в древесные шторы
Видим, как падает снег, бьётся время наших сердец
затяжными минутами
Чья проскользнула тень
по выбеленной траве
изрезанной
глубокими следами
Ветки деревьев, лёд
стряхивает жирные студёные капли
вздохи испаряются
с запотевшего стекла
холодным дуновением
нисходящим с огрубелого неба
Выкопанная лопатами
пробилась скользкая дорога
из просоленной почвы
На вешалках покачиваются
плотные куртки
Возле уютной печки
пульсирует горячая кровь
напоминая ритмом
гармонию жизни
Поскрипывает полированная древесина
под лёгкими шагами
тонкие стены
хранят тепло
наших тел
Куда нам брести
сквозь густую муть
без тёплой одежки
из шерсти и пуха
Как без иной воли
кроме жаркого заточения
супа из грецких орехов
кофе и сладостей
приглашающих не выходить наружу
не вдыхать жаркое
гудение, каким
шумит за дверьми
стужа
Под гулкий рёв снега
бьющегося о стёкла
наблюдаем, как ползёт время
озябшее в неуклюжих движениях
укороченное время
лестниц без горизонтов
Снежная бездна
белизной
нависает над дворами
укрытых домов
Юркий снег опадает
на чехлы
неподвижных машин
Стылое небо
облако белой пыли
Материя сна
заперта в оградах
ломаного дерева
в заржавелых скобах
сплотнённой влаги
Время затяжного
снегопада
Снег и время отмерены
ленивыми часами
без механизма
неспешно плетутся
по неровной дуге
Далёкие снег и время
под пуховым одеялом
Время снега, ниспадающего
на разгневанные минуты
вмёрзшие в долгие
дневные часы
Снег установленного времени
без симметричных аккордов
Былой снег
продроглого времени
Удар без эха
об окисленный металл
Вечное время спешит
укрыться у очага
в углу
Густой снег забивается
в щели помутнелых стен
пряча их узоры
от колышущегося ветра
Снег, белый, чистый
в руках изумлённого ребенка
Прозрачный, жидкий снег
изгнанный, ошалелый
Снег священный, суровый снег
солнечное небо, облака
Пустотный, каменный снег
Огрубелый снег у бордюров
Чёрный снег на обочинах
Снежные просторы
Талый снег на солнце
ставший водой
Снег на лице прохожего
с прищуренным взглядом
Снег, вползающий в ноздри
ненасытным жуком
Полуденный снег на пустынных полях
рельефный профиль на фоне ручья, меж двух белых берегов
Шёпот его падения
безнадёжность непрестанного схода
напряжённо-настойчивого обрушения
Снег хлещет лилии
кривым оскаленным звуком
где нет места скорби
его непрерывность, едкий туман
и ни дуновения, чтобы шевельнуть меховые наушники
Приди, ледяная ласка
съёжься в углу
пусть и следа
не останется
от твоих шагов
ни единой метки твоей осязаемой реальности
ни единого предмета, помнящего твоё присутствие
твоё растаявшее отсутствие
Снег, перемолотый стальными колёсами
Тамбур между вагонами
с неподвижным лязгом
Раскалённый железный край
Снаружи перед глазами проносятся деревни
Тёмные туннели, их замкнутая теснота
Телеграфные столбы, сменяясь
друг за дружкой, бесконечной кинолентой
Баюкание тёплого купе
Межвагонное пространство с сочленением пола
с грохочущей вибрацией железа
Большие окна, распахнутые в пейзаж
закрытые для нашего дыхания
Как описать стальной скрип колёс о рельсы
железа о железо, дрожь
громоздкой конструкции, грозящей
рассыпаться при каждом подскоке
Зима заражённой соли
Ледяная луна над белоснежными крышами
под бледным покрывалом
Жизнь бьётся капсулой сердца
Молодые ростки трепещут
в глазурованных сугробах
Безлесное сияние
тусклого света
Приток
застывшей воды
Недвижный профиль бетонной воды
огрубелой
Сублимация солнечного камня
Яростно снег расплющивает
насекомое, скрюченное
на шершавом камне
Яростно снег
пережевывает свет древесного солнца
невозмутимо жуёт
Чёрно-белая корова снега
сглатывает свет и время
бесконечным днём
У снега четыре желудка
из свернувшегося мёда
Белое, белое, белое
ионизированный остаток
Белое, белое, белое
Всё слепнет от дождевого сияния
свет годится разве что для термобелья
Усы
Заиндевелые бороды
в бетонной дымке
сгущённое дыхание
в лёгких, в мочевом пузыре
во вздутой груди, цедит
мир, плоскость безмолвия
фистулы, изогнутые булавки
Белое, белое, белое
перевод Дениса Безносова
Росабетти Муньос
***
Я оставила тело позади.
Это значит, я его бросила.
Вдруг каждая косточка заговаривает
прощается.
Неожиданная ожившая болтовня
этой чудесной машины
со всеми опухолями и шрамами
Но речь не о немощи:
хочу говорить о яблоках
их округлой грации
их умении падать
на луг спело и весело
МУСОР
Вот у нас
чёрный пакет, а в нём ребёнок.
Мы знаем, что он страдал.
Что извивался.
Что нейлон забивался
ему в ротовое отверстие.
Он никогда не смеялся.
Никогда не висел
на нежности соска.
УСТЬЕ РЕКИ
Увы телу моему с распоротым животом
лишённому ребенка
путём экстренной операции
(на кухонном столе).
Увы той, что хоронит в себе палочку
черешок сельдерея или веточку боярышника.
Увы той, что выпивает чашку хлорки.
Увы той, что лежит на животе
когда подруга прыгает на неё сверху.
Увы устью реки, её скрывающей
и этой воде, навсегда теперь мутной.
Тому, кого страх заставляет оглянуться
придётся склонить голову и прятать глаза
при виде девочки с раздутым животом.
Будет больно.
Сейчас не время завязывать язык.
ДЕТЕЙ РАСТЯТ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ, КАК ОНИ УМИРАЮТ
Когда море забрало её троих детей
она опиралась локтем в дверной косяк
своего дома и думала о переполненных
крылатых кастрюлях. Вдруг она упала в пустоту
откуда вынырнула дряхлой горбуньей. Ей не
пришлось заходить, чтобы одеться в чёрное.
Она уже собирала цветы, когда
вышел мужчина с радиоприемником в
руке, беспомощный и дрожащий.
Она как парящая над нами простынь.
Ничто не остановит вихрь, что держит её на лету.
В обезлюдевшей утробе
лиловые яичники раскрываются, как ночные цветы.
Тревога — это риф
где стальные кораллы ранят любимые тела.
Перед глазами у неё нет детей
и мы, матери, хотели бы
подать ей кусок пелёнки
забинтовать культи, или ковчег
куда собрать крылатые останки.
перевод Анны Орлицкой
Рауль Сурита
***
Я полюблю тебя снова. Из наших мёртвых
зрачков раскроется небо, и небо,
раскрывшись, нам покажет с высоты кордильеры,
ты увидишь страну, где вулканы подбираются
к кратерам твоих глаз. Ты посмотришь на меня — и
снова посмотришь, и твои глаза вновь узнают меня
в лаве бурлящей вулканов, и вулканы, вздымаясь,
коснутся твоих зрачков, и кратеры моих глаз вновь
прикоснутся к твоим. Плоть, которой мы были, снова
покроет нас, как покроются лавой живой вершины —
так открывается путь. В недрах одиночества
снова начинает звучать — приди.
Я полюблю тебя снова.
Я полюблю тебя снова и позову — приди. Ты
полюбишь меня и эхом ответишь — приди. Небо,
раскрывшись, позовет — приди, как горячая лава
расплавит горный массив, наша плоть
согреет замёрзшие кости никем не обнятых
Анд и я полюблю тебя снова — приди.
перевод Натальи Метелевой