La revista Poesía está concebida como una publicación trilingüe, que cuenta con traducciones literarias profesionales al inglés y al español para cada obra. Por disgracia, en este momento los recursos de la redacción son extremadamente limitados, y no todos los materiales publicados cuentan con dichas traducciones. Actualmente trabajamos como en la traducción al inglés y al español de los materiales ya publicados, tanto en nuevos números de la revista. Invitamos a conocer la versión original de esta publicación en ruso.
СТРАНСТВУЯ
Моё тело — устье реки,
от него теперь остались одни ошмётки, их видно,
когда птицы мигрируют
в Южную Америку в поисках тепла.
Видно, когда отлив, и странствующий сокол
охотится на бросающихся в воду иностранцев.
Крылья сокола неводоупорны,
расползаются,
он мне вырывает глаза,
а углядев, как нелепо плещется на мелководье скворец,
слегка гоняет его по воздуху.
И когда прилив зальёт моё тело,
и когда птица проломит свою скорлупу,
словно разламывая весь мир,
сокол уже будет спать, сытый и мирный.
МЕКСИКА, ПОЧТИ ВОЗВРАЩЕНИЕ
Мама никогда не хотела, чтобы я ходил в гости к друзьям,
но теперь я собирался исчезнуть в другой стране.
В аэропорту меня заставили снять обувь,
ожидая увидеть нож и белую полосу на носке;
это всё из-за моего мальчишеского личика,
одинокий, говорю им, что луна на улице посеребрённая,
а я всего лишь следую по путям зимы.
Меня заводят в дверь восьмого измерения,
зелёные ангелы разъезжают на тележках,
у них вместо их крыльев крылья попугая,
усевшегося на свой тотем.
Это место похоже на кинозал,
где крутят ленту о моём первом путешествии
в страну, где города построены на воде,
а пирамиды — всего лишь ещё одна звезда на земле.
Я прибываю в новый мир,
чьё солнце бледнее, а небо шире,
я прибываю туда, где холмы расступаются
и растут ульи роботов.
На вокзале
они рассматривают меня механическими глазами,
боюсь, они знают, что у меня в чемодане
головы родителей
и ощущение их отчуждённых тел,
когда я сорвал с них сушь поцелуев.
Наконец-то я далеко, в городишке без светофоров,
только лиловый свет, он разрешает мне идти куда угодно,
я в стране мёртвых, в обсидиановом мегаполисе,
в иероглифе поющего цветка.
Кто-то ждёт меня в кабаке,
женщина в отеле говорит, что я должен ещё пятьдесят песо за ключ,
иначе никуда не пойду.
Поэтому я выхожу через чёрный ход,
скользя по цепочке огней
туда, где дома похожи на черепа
и слепые кошки орут по углам.
Пинком открываю дверь, с бутылкой в руке,
вижу, Роберто ухмыляется, потому что знает, что я приехал один,
что околоплодные воды наконец-то высохли
под переменчивым солнцем,
я больше не сплю, как зародыш на своём поводке,
и первые крики жизни уже стихают.
Мы идём гулять со всем остальным старичьём,
спорим на заправке,
сколько стоит пачка сигарет в Аргентине и сколько в Колумбии.
Мы заваливаемся в Чёртов приют,
наши неоновые тела сияют,
огоньки и тела пресмыкаются по полу.
«А знаешь, дружок, что пола-то больше нет?»
Женщина с чилийским колокольчиком головы показала мне свои груди,
никогда их раньше не видел,
и сказала, что вращается по орбитам плоти,
пока святой танцует на кончике её языка,
она его высунула, взяв меня за виски,
и сказала, что я лишь мальчик.
Я возвращаюсь к себе с одной девчонкой,
лицом к зеркалу говорю ей,
что буду рисовать созвездия брызгами спермы,
буду метить её поцелуями,
буду строить собор только для нас двоих.
До всего она спрашивает, почему я дрожу,
и я выпускаю её руки
и чувствую, как задыхаюсь на крюке воздуха.
Я сбегаю на жёлтом грузовичке
с одной подругой из ада, с одним революционером,
с одним радиоведущим и с девушкой-химиком.
Меня крестят новым именем на огненном пьедестале,
надписью через весь лоб,
и у меня изо рта вырывается струя газа, гласящая: «Пацан динами́т»,
в аккурат чтобы рухнуть на город чёрных зданий
после того, как меня высадят в полночь у моста.
Я один, отмечен печатью девственности,
бродяги даже не останавливаются взглянуть на мои шмотки,
я не замечаю заснеженного вулкана, высящегося вдали;
я мог бы застыть на тротуаре,
превратиться в статую, ожидающую рассвета
под птичье пенье.
Позолоченный ангел спускается с пьедестала,
чтобы пронести меня к центру города
по проспектам, полным муралов.
Сверху я вижу, как растут друг над другом мосты,
как множатся маленькие поезда на магнитных рельсах.
Здесь в мавзолеях хранятся руки здешних героев.
Я не готов вернуться, я оставил кровавый след
в каком-то доме, в какой-то семье, на какой-то дороге.
АМАПАЛА
Вот некая лань, словно линия пушечного огня,
вот некая Золотая Лань
бежит по лазурной долине среди зелёных мысо́в,
на плечах несёт тигров,
а на всём прочем теле оскалены зубы.
Волнолом погружается в звериный след,
теперь холм раскрашен в полоску,
какое-то облако навеки повисло над жерлом вулкана,
змеи на пальмах пышут огнём,
и Торговый дом У́лера сооружён из
обломков кораблекрушения.
Несколько мужиков чинят у кромки моря рыболовные сети.
Легенды гласят о сокровище, спрятанном
среди здешних чёрных берегов,
о взорвавшихся двух канарейках с раздвоенным языком,
о немецком учёном, побывавшем, как Иисус, в аду.
Амапала,
залив двенадцати улочек,
жёлтого пирса и каменной жилы,
тройная граница, могучий порт.
Океанское око,
теперь — под пиратской повязкой.
Амапала — город в Гондурасе, на острове Тигров в Тихом океане, по легенде в конце XVI века служившем базой пиратам под предводительством Фрэнсиса Дрейка.
«Золотая лань» — корабль, на котором Фрэнсис Дрейк совершил кругосветное плавание в 1577–1580 гг.
Торговый дом Улера — престижная торговая сеть в Гондурасе конца XIX – первой половины XX веков, основанная немецкими иммигрантами.
Канарейками иногда называют местных жителей, поскольку среди них много иммигрантов с Канарских островов.
Немецкий учёный — Альберт Эйнштейн, который, согласно городской легенде, провёл в Амапале три дня по дороге в США, спасаясь от нацизма; в действительности Эйнштейн плыл мимо Амапалы в США раньше, в 1931 году, но не сошёл на берег, проведя ночь на корабле, разгружавшемся в порту.
Тройная граница — в заливе Фонсека, на берегу которого расположена Амапала, граничат территориальные воды Гондураса, Сальвадора и Никарагуа. Порт Амапалы, главные морские ворота Гондураса на рубеже XIX-XX веков, к настоящему времени пришёл в упадок и принимает лишь мелкие местные рыболовецкие суда.
ANA'S POEM
Лучи уничтожили твоё тело.
Свет перемешал тебе все органы, оставив чёрную трещину,
откуда мне видно, как силуэт коня
скачет по отравленным лугам.
Мама, я тащу повозку по цветам,
я видела, как они дули тебе в лицо.
Ты позволила смерти присесть ко мне на кровать,
ты никогда не читала мне и ещё до моего рождения
отдала свои груди.
С малых лет я решила не трогать твоих костей,
не давать им обременять меня,
лишь только узнав, что они — эфес
для первых азиатских роз.
Мёртвые мне кое-что сказали,
с тех пор, как я помню себя,
они прячутся у тебя во чреве, чешут твои волосы,
втайне ищут тебя.
Надо признаться, я не увижу своё лицо постаревшим,
красота и сила моих девятнадцати лет
обрели славу в девственном месяце июне.
И теперь, когда ты забыла меня,
я пришла окунуть твои руки
в реку, исток которой
у моего дома.
ДОВОЛЬНЫЕ
Негде нам насладиться нашими крохами.
Варвары нас вынюхали по донцам наших стаканов,
пьют из красных трубопроводов, горячат кровь.
В конце концов, наша Дума и президентская хижина
ничем не отличаются от монгольских шатров Ксанаду
с их диким патриотизмом.
Дети, играющие на похоронах;
детство — изгрызенная пластиковая игрушка.
Будет поздно просить прощения,
когда семя грязного порева
обожжёт нам губы.
Страна мёртвых.
Мужчины, мы — портреты на стене у слепых,
женщины, мы — девственные поля среди ночи чудовищ,
стихотворение, выброшенное пистолетным выстрелом.
Мы не можем ни в небо упасть, ни в ад взойти,
средний класс.
Святой Пётр, надзиратель, проглотил свой ключ.
Тюрьма гораздо удобнее,
наивные и невидимые ангелы темнокожие.
Когда мы умрём —
кто родится, чтобы отдать наши долги?
ПРОЩАЙТЕ
Фадир Дельгадо и Карлосу Вильялобосу
Фаустианскому поколению
Голос
вопрошает меня отчего я сплю
Затем
исчезает словно тёмный человек
объёмный
Оскорбляет меня
хочет ударить по лбу
Видения
ростом с меня высвобождаясь
множатся
С балконов
свисают змеи
Как бы я жаждал
вырвать себе ноги
Домашнему животному когти ни к чему
Я чувствую что могу сломать себе палец
и не будет больно
Я господин кроликов
их взгляды
такие нервные
Думаю затвориться
Все такие враждебные
Мать моя хочет предложить мне нож
проводит им по моему имени
вскрывает вены моему
«Игнасио»
Я окутан неким пламенем
из чрева огня
и не знаю куда иду
Гончие псы прорываются сквозь туман
их скулёж говорит
что они выследили тёмного человека
что они учуяли тёмного человека
Такая охота
но олень невидимый
Вот я
просто понял это однажды
Стеклянные демоны
требуют чтобы я врезался в их сердца
Продолжать не желаю
Слишком много во мне чародейства
Чудища
Любовь
Клевета
Ничто
Я больше не вынесу этого сбоя в системе
ТЁМНОЕ ПРОРИЦАНИЕ
Два коня несутся бок-о-бок
и чёрный порой опережает зелёного
Зелёный вдруг вырывается чуть вперёд
лишь для того чтобы вновь остаться позади
Поводья в моих руках
Колесница — сознанье другого
В последнее время
я повадился класть руку на сердце
как иные кладут собаке на голову
чтобы её успокоить
Если б я мог родиться другим созданьем земным
боги бы так же швырнули меня
быть скорпионом в пустыне
морским львом в заполярье
лисом в горах
ястребом в гнезде
Всегда в одиночку
выслеживатель пытается пережить другого
Пускай чёрная баржа затонет
пускай чёрные звёзды её подожгут
животные уже волокут добычу
которую я припрятал
так пускай же воют
Тёмный человек
опять этот тёмный человек
хочет все мои зубы
можно мне улыбнуться
Даже я
ощущаю запах
моих же костей
У моей крови белые крылья
Я стал тёмным
фоновая картинка
улыбаюсь ониксовыми зубами
Тёмный человек
чьи крылья укрывают мои
Печать для голоса моего
Прощайте
Фадир Дельгадо — колумбийская поэтесса.
Карлос Вильялобос — коста-риканский поэт и литературовед.