Испанская поэзия начала XX века известна прежде всего Поколением 27 (Generación del 27), явившем немало громких имён. Есть среди них и обойдённые вниманием. Хосе Мария Инохоса (1904–1936) — один из первых испанских поэтов-сюрреалистов — именно такой случай.
Наследник андалусских землевладельцев из Кампильоса, в 1926 году он с Мануэлем Альтолагирре и Эмилио Прадосом основал литературный журнал Litoral. Тогда же Инохоса примкнул к кругу Generación del 27 (Лорка, Альберти, Алейсандре, Сернуда и др.). Однако из-за своего происхождения и ультраконсервативной политической позиции воспринимался коллегами по литературе скорее как играющий в поэзию богатей. В 1931 году Инохоса уйдёт из поэзии. В 1936 году, в первые месяцы Гражданской войны, его расстреляют республиканцы.
Книга «Роза ветров» (La Rosa de los Vientos), вышедшая в 1927 году после поездки в Париж, — третий сборник Инохосы и своего рода манифест зрелого сюрреалистического периода. Предыдущие две книги — «Поэма полей» (1925) и «Поэзия в профиль» (1926) — ещё создавались под влиянием Хименеса и Гильена. В «Розе ветров» и следующих поэтических и прозаических книгах Инохоса сближается с сюрреалистами, работает с причудливыми метафорами, разрывом логических связей, автоматическим письмом. «Роза ветров» фиксирует момент перехода к сюрреалистической поэтике, которая в конце 1920-х расцветёт в творчестве Алейсандре и Лорки.
— Денис Безносов
Стихотворения из книги «Роза ветров» (1927)
НОРД
Поклевать с моей ледяной ладони
взмахами крыльев нисходят светила,
а Большая Медведица больше не будет белой,
ибо теперь позабыла о страсти подражаний.
Развесили выбеленные портьеры —
замести пустоту моих следов
и следов моих домашних чёрных женщин.
Но на судне у меня взошли одни паруса.
Вглядываюсь в гнутые горизонты
с балкона из раннего инея,
вижу, летит дым со стороны Лондона,
жёлтый, он вылупляется из дымоходов
и, поседевши, горланит, подзывает,
выспрашивая с лицом отшельника
путь на северный полюс.
Пожимая плечами из тумана,
дарю ему азбуку Морзе.
НОРД-НОРД-ОСТ
Я очнулся, размышляя
в окрестностях ночи,
и настало неосязаемое утро.
Звёздным хохотом
заходится ночь и смеётся, смеётся, смеётся, смеётся и смеётся,
истерическим хохотом.
Иссякли без света дни,
а освещённые ночи
оставили в головах нагар
полупритушенного пламени.
И я водрузил стяг
цвета счастья
посреди межи,
где моё зрение пускается в пляс,
не опасаясь тварей курящих,
где живут моё дыхание и моя улыбка.
Грузный ритм
съехал на коньках с горы,
скользнул по заносам
и уставился испуганно сквозь свет
на Средиземное море.
НОРД-ОСТ
Трубы с сурдинами
зачинают стихотворение.
Подземные галопы
слаживают хор знаков.
Сквозь стену непостижимой дали
доносится шёпот,
и рыболовный крючок, брошенный в море,
я выудил без ответа, без наживки.
Сочельник спотыкался
о топи и чащи степей
и, добредя до этих широт,
на руках у меня, ослабший, умер.
Язык пламени
глодал смоковницу,
вырвав у вечерних афиш
железную руку.
Важно сознавать,
что такое дрок
и что такое мята.
Когда-нибудь прокричу
с вершины Гаурисинакара
«Все мы братья!»,
и запишу свою жизнь
на белом серпантине.
ОСТ-НОРД-ОСТ
Вальс приволок свет иных времён,
похождения князей-баритонов
с осиными талиями, какие эхо
прикололо к пяти пальцам
моей правой руки,
размышляя о рассветах,
покрытых патиной зари.
Я коснулся мандолины
с недоверчивой улыбкой
и, сместив отражения ночи,
обучил воду правильно слушать концерты.
Родник Венеры
пророс двумя фонтанами,
оросив поля своим телом.
Флоренция просит о помощи,
её похищает Арно,
несущая в своём течении
гербарий прошлых осеней.
Я пересёк на бегу
весь Ренессанс,
море разверзло объятья
и усмирило желания.
ОСТ
Я перекрасил сетчатку глаз
в лимонно-жёлтый
и прикрыл веки,
чтобы разглядывать солнце.
К моему полёту пристала
песня гейши, пропетая
голосом тростника,
с пальмовым ритмом.
«Ли Тай-Бо начертал
последние стихи
пузырьками на воде
в лодке без киля,
на пергаменте,
скомканном берегами».
Гейша продолжает петь,
обернувшись водяной лилией.
«Ты отведаешь свет из света,
прежде чем иней
ступит подошвой
на цветущий миндаль».
Из бамбуковой лодки
я смотрел, как дикие утки
жонглировали
алмудом китайских иероглифов.
ОСТ-ЗЮЙД-ОСТ
У моря в Гималаях,
у Гималаев в море.
Если заложат фундамент
нового Исфахана,
и Омар Хайам воскреснет,
чтобы стать Омар Хайамом,
мою петлю увенчают
чёрные розы.
Позвольте мне жить спокойно
в воздухе.
Дайте мне большой бокал вина
в море.
Ганг собирает в объятья
змей молитвы.
Кто сумеет плавать в солнце!
Ганг раскрывает объятья,
чтобы спать на глади морей.
Кто сумеет отдыхать в море!
Ветер умирает,
нюхая цветы земли,
неторопливо прохаживаясь
уже у моря в Гималаях,
уже у Гималаев в море.
ЗЮЙД-ОСТ
В земляных лесах, проросших из воды,
я выгуливал зрение и вешал на каждой верхушке
по лоскутку своей горячей плоти, на рассвете
морей, среди светил чудесных островов.
Я ласкал страны, даже те, что без белой истории,
где человек и дерево — младшие братья,
посреди лабиринта странных поверий,
дождей и солнца, ночей и моря.
Луна сложила на ветки своё счастливое тело,
с пылким наслаждением щупая мое дыхание,
пальмовые затылки на взращенных атоллах
и покрытые бронзой снежные груди.
Ещё тлело воспоминание у меня во взгляде
о том, как зарождалась геометрия улиц
по соседству с жизнью, впечатавшись в память,
в те времена, между обликом и глазом.
Я ощутил себя следопытом, встретив на пути
шкатулку сюрпризов — подношение моря,
и пронёс в складках душистую тоску
о трении имен в ежечасных колебаниях.
Паруса и чайки парят в моих потрохах,
их крылья скрещиваются, сплетая древние
кружева на лбу у горизонта цвета индиго
из ловких слухов, задушенных жаром.
Мне пришлось выменять свой костюм муссона
на билет туда-обратно, чтобы странствовать дальше,
за мой надёжный, командный, закалённый голос
меня прозвали вечным корабельным капитаном.
ЗЮЙД-ЗЮЙД-ОСТ
Я растерял
память веков,
но сберёг дыхание
ветхих папирусов.
Я тоскую по самому себе
той поры, когда мои советы были мудрыми,
по времени, когда от меня
ещё не разило музеем.
Я не могу не видеть,
как у меня из глаз бегут
песчаные пустыни слез,
мелкие осколки.
Я утратил чувство календаря
и дней-микробов,
но продолжу жреческую роль
с бессонной улыбкой
в этом неоконченном фильме.
Мой голос, мой неразгаданный знак,
не ищите его в настоящем,
он целиком в прошлом.
ЗЮЙД
На груди у чёрного идола
был приколот
песчаный цветок.
Мне друзья туареги
подарили кинжал огня
с острым лезвием,
закалённым в пустыне.
Шумит тамтам,
тамтам, тамтам,
чувственный ритм.
Танцует негритянка,
вульва из жидкого металла.
Тамтам, тамтам.
Мне друзья туареги
показали глаза
налитые кровью эбена,
зубы из кокоса,
смешанные с песней,
скользко-томной.
Шумит тамтам,
тамтам, тамтам,
монотонный ритм,
прежде чем осушить
источник
чувственности.
Тамтам, тамтам,
шумит тамтам.
Погибая от жажды, ветер
утонул в море.
ЗЮЙД-ЗЮЙД-ВЕСТ
Я бросился по Огненной Земле
с воспоминаниями
о гаучо и лассо,
кружащихся в воздухе,
чтобы охотиться на дикие облака,
с лицом героя,
сжигающего пожитки.
Я обогнул мыс Горн,
задыхаясь,
и повис в опасном равновесии.
Я смастерил из зрения
снежный платок,
чтобы раскланяться с ностальгией,
чтобы никогда больше не видеть
всеми забытого друга.
Южный полюс из благодарности
преподнёс мне подарок —
волшебное южное сияние,
оправленное в кобальт.
На корабле пассатов
я пересек Атлантику,
и на обратном пути вернулся
в большой океанский лайнер.
ЗЮЙД-ВЕСТ
Взобравшись на кактус,
Амазонка
горланит песню попугая,
и, чтобы не звучать глухо,
в тишине стряхивает с тела
оперение.
Амазонка торжествует,
затушив цветы-костры,
растущие на берегах.
Анды полощут шершавый
хвост в студёной воде,
скалят скалистые зубы.
Меня окликнул индеец
на сломанном наречье,
почему я иду без набедренной повязки.
ВЕСТ-ЗЮЙД-ВЕСТ
Я перемахнул Панаму, сжав ноги,
и дважды подтянулся
на перекладине
Тропика Рака.
Дневной бросок
начинался с хорошей погоды.
Слабый ветерок с юга,
море, покрытое рябью,
ясное небо,
открытые горизонты.
Вплавь добрался до пляжа
под конвоем эскадры
морских коньков.
Я натянул купальный костюм,
не дожидаясь проводника,
и притворился рассеянным
пляжным туристом.
ВЕСТ
Я вхожу в кабаре сквозь синкопу
меня баюкают голуби-заики
в колыбели, залитой виски,
странствуя по зубным протезам.
Балтимор трубит в прически,
на подносе волнистого пляжа
я полощу руки в Миссисипи,
ерошу ей чёлку прозрачной воды.
Вздрагивая среди чёрных деревьев,
луна выжимает сок на рангоуты
города, затерянного в густом море
девственных сельв, сухой равнины.
Я совершаю паломничество днём и ночью,
оседлав протяженность сомнений,
мои бока сочатся вожделением
и я помещаю себя в Калифорнию.
Лос-Анджелес простирает секреты,
Чаплин мне машет платочком,
и на золотистом тихоокеанском пляже
мочат волны мой усталый затылок.
ВЕСТ-НОРД-ВЕСТ
Тысяча синих глаз, распахнутых настежь,
нагло уставились на зелёные нивы,
им ведомо, сколько содержит юность
земли, нетронутой наделами.
Чётки форелей выволок я из Онтарио,
чтобы сосчитать острова и озёра,
чтобы отсчитать часы
агонии Европы.
Верхом на картонной лошади
проезжает по прерии Баффало Билл,
лассо свисает с седла,
на сапоге шпоры,
реет над ним наша дружба
школьной поры.
Военные кличи ощетинивают равнины,
и хитрые краснокожие
подшвыривают в воздух немую чуждую речь,
а речь толкает вести из округа в округ.
Золотоискатели,
потерявшие во времени компас,
вновь находят его, возвращаясь.
Сибирь и Аляска
шлют друг дружке бледные поцелуи
устами влаги и клыками земли.
НОРД-ВЕСТ
Спелёнатый тюленьей шкурой,
я поседел в утробе иглу,
пока бродила луна, ныряя
в облака с плато ледяных глыб,
в поисках растворённого света.
Эскимосы
несут продавать нанука — ледяную конфету,
и потом, вернувшись домой пьяными,
срезают единственный цветок Гренландии
на равнинах матовой слоновой кости.
Продвигаясь с севера на юг
ступая по хребтам белых медведей,
я отыскал залежи мерзлоты,
никому больше о них не известно.
Заприте двери, пропустите,
ведь мое раненое тело
сочится слезами стужи.
НОРД-НОРД-ВЕСТ
Это море не море.
Это море
из снега и ветра.
Это море не море.
Это архипелаги
из льда и воды.
Проплывают стада
айсбергов, увенчанных
бледными птицами.
Это море не море.
Море — небо,
ледяной аэродром,
посиневший.