La revista Poesía está concebida como una publicación trilingüe, que cuenta con traducciones literarias profesionales al inglés y al español para cada obra. Por disgracia, en este momento los recursos de la redacción son extremadamente limitados, y no todos los materiales publicados cuentan con dichas traducciones. Actualmente trabajamos como en la traducción al inglés y al español de los materiales ya publicados, tanto en nuevos números de la revista. Invitamos a conocer la versión original de esta publicación en ruso.
Если бы воздействие пилюли не приспособило мои альвеолы к изменённому воздуху, то к рассвету я могла: 1) умереть в конвульсиях, распластанная, с изумрудного оттенка пятнами в левой подмышечной впадине; 2) захворать синдромом избыточного слезотворения, который плохо поддаётся лечению, когда здесь отменяют зиму; 3) лишиться сознания и на непродолжительный срок оказаться в стеклянном саркофаге повышенного давления в больнице им. Параллельной Этрурии; 4) потребовать дополнительную пилюлю, но только в том случае, если симптомы лёгкого головокружения помешают мне слиться в ритуальном поцелуе с первым увиденным по эту сторону границы камнем, который предписывалось подобрать и спрятать в сумку, чтобы на рассвете приступить к обряду.
Эти данные передавали гримасничающие типы в штатском, кружившие тут же, среди официальных форм тёмно-бордового цвета, пока я, стоя у пограничного столба, получала инструкции и документы. Государство-королева, страна-обманка, земля в кольце померия встретила меня усечёнными тенями на дороге из липкого бетона.
Здесь впервые появляется Райнер.
Впрочем, вероятно, он являлся и ранее. Райнер вариативен. Он протянул руку, едва я сделала первый шаг за опустившимся позади шлагбаумом, в ладони — камень. На неприметно-сером сгустке плотности — «….камень сосредоточил отдельные силы воли, прямолинейные желания, грубую потеху, размашистый удар муравьиной ножки о каплю свернувшейся крови, что лежит во мшистом овраге, заброшенной туда погибшим летающим кровопийцей», Райнер говорил, а тело было длинно, стремилось вверх тонкой линией, на лицо вскарабкалось пронзительное равнодушие; он прекрасно вжился в образ человека, которому больше не нужно время; ах да, по эту сторону границы научились отменять время — копошились неровности, некоторые углублялись, точно скалистые раны-ущелья, на их дне или тайна жизни, или пара козлиных скелетов. Неизвестно, впрочем, что из этого действительно произнёс Райнер, загадочный тип, единственный в своём роде проводник в страну отменённого времени, побеждённой смерти и нарождающейся души.
Здесь Райнер скрывается из виду.
Дорога гладковыбрита. Этим её свойством, вероятно, следовало выламывать у путников то ощущение длительности, что обычно удаётся подцепить, глядя на идеально ровную линию уходящей вдаль плоскости — например, такое случается, если проводишь пальцем по наготе лежащего рядом соучастника, уснувшего и растерявшего, пока засыпал, изломы и определённые изгибы, ставшего целиком той совершенной линией, где укрылся секрет времени (время линейно — как ты) — поломка искрится при ударе несоответствия между разворачивающимся видом и знанием того, что больше нет длительности, как нет и момента, время запрещено, изведено, побеждено. Втолковываемое на пограничье служащими и ассистентами перехода невозможно понять, приняв лишь знание (нужно его, знания, несоответствие чему-то); не поможет пониманию и практика хождения вперёд-назад по новой земле — такая, что иногда помогала телу — ещё на той стороне — справляться с разгоном невидимых частиц вокруг, вспенивая тотальный страх перед надвигающимся озарением, что любая одушевлённость, вероятно, коварно-искусственна, отточенная фальшивка; не поможет также и чрезмерная слезоточивость — здесь она упразднена и возникает лишь симптомом неравномерного привыкания к обновленному составу воздуха (моя пилюля действовала), значит, даже тем, кто надеялся пускать слёзы, едва опустится шлагбаум, оставалось тереть кулаками сухие глаза; но я всё равно встречала расхаживающих туда-сюда, отмеряющих эту равномерность длящейся дороги, сходивших с ума от ее гладковыбритости и, что и говорить, целомудрия. Итак, дорога гладковыбрита и целомудренна. Райнер, вероятно, лучше других мог объяснить эти свойства, помещённые в отсутствие времени — чтобы они не превратили сознание в побережье, распластанное телами медуз, не переживших утечку на атомной станции. Безвременье это — океанический куахог, сказал бы Райнер, но сослагательность не нужна, потому что Райнер давно умел передавать слова, помыслив их, а после обзавёлся ещё и той совершенной методикой беспрерывного затемнённого говорения, столь ошарашивающего неподготовленных; его речь разлагалась избытком звучания, но стала единственно возможной в этой стране-королеве. Я помнила, что раньше здесь в основном сосредоточенно молчали. Но об этом позже.
Дорогу пересекало брюхоногое. У него могло быть имя, но я не знала как его выведать. Устойчивость безвременна — и здесь всё подлежит каталогизации, дополнительному именованию и нанизыванию субстантивов на движения, состояния, исчисления — чтобы собрать из них единственную фразу, которая способна объяснить другому, фразу, которую здесь когда-то произнесли, вероятно, случайно — и после закончилось время. Следует практиковать говорение, составляя как можно больше случайных комбинаций. Так предписывала инструкция из моего личного набора документов. Райнер не преминул бы спросить: «Готова ли ты в случае смерти пожертвовать свои органы, если тебе не удастся совершить переход?»
Расхаживающие рассеивались. Некоторые шли быстрее меня, теперь стремясь вперёд, другие тяжело дышали (пилюля?), юноша с острым лицом сидел у обочины и следил за ещё одним — мой скрылся — моллюском, тот держал путь с противоположного берега дороги и оставлял липкий след своей неспешности. Это был слизень, Arion vulgaris, но здесь он носил ещё одно имя, мне по-прежнему недоступное. Издали нарастал голос: «…. на вытянутых руках — удлиняйтесь через руки, ищите ими продолжение в том, что преподносите», — говорил некто тренировавший процессию девушек — те были глубоко молоды, и трудно было без утомлённого вздоха стоять в аккуратной позе посторонившейся, накапливая услужливость перед глубинной искусственной молодостью этих теперь уже бессмертных существ с вытянутыми маньеристскими руками, которые будто изломами удерживали разные объекты для упражнений; голос затихал, пока какое-то свинцовое эхо — здесь? в воздухе повышенной свёртываемости? — продолжало свою безостановочную работу. Мне демонстрировали репетицию шествия номер 17.21.D.
В бытовых и церемониальных ритуалах раскрываются знаки новой обыденности. Ах да, в сумке тяжелел камень, поданный Райнером, скол доводящей до исступления дороги. То и дело запуская к нему руку, я нащупала пачку бумаг; Райнер тоже вручил мне документы. В департаменте, именовавшемся Структура Ф., вертелась вакансия исследователя души. Соискателей рассматривали и среди ещё не совершивших переход, потому что наши, уже утраченные здесь, возможности построения фраз могли пригодиться в классификации объектов для поиска идеальной формы души — чтобы о́рганом прикрепить её к новому бессмертному телу. Мы не знали, что такое душа, но могли случайно найти её лучшее воплощение. Первый из документов назывался Торакоскопия 7.1.0. Его заполняла Лотреамона Б. Райнер считал, что я смогу заменить её.
Приложение 1.
Undaria pinnatifida, водоросль.
Объект № 45617-III. Классификация по системе Меренс-Тарквинского.
Клавикула непременно выставлена на обозрение. Надключичные выемки, образованные её выступом, как чаши, должны уберечь жидкость, если стоящий вертикально, характерно выпятив плечи, нальёт себе над ключицей немного, скажем, молока. Мы проверяем вместимость. Раньше выпирающие клавикулы — кожа там податлива — планировались под место прикрепления ризоидов, теперь — вместилищем для самой физиологичной части ундарии перистой. Почему же всё-таки она, водоросль? Если мы примем гипотезу Фоснера о красоте молчания как первопричине циркуляции идей, то дальнейшие поиски ответа станут бессмысленными. Но также можно предположить, что дело и в ошеломительной инаковости исследуемого объекта. Движение листовидной части — это верхушка — судорожно, перпендикулярно толкаемой водной глади. К подводным поверхностям ундария крепится ризоидами, поэтому нередки случаи её горизонтального положения, она, бывает, коллинеарна водной поверхности, горизонту, дорожной протяжённости. Стебель подвижен, проволочен, в первые недели созревания он и лиственная часть — пластинка — светло-буры, иногда с горчичным оттенком, но темнеют по мере созревания и старения, когда усиливается весна и прогреваются воды. Если извлечь зрелый стебель из воды, его цвет можно принять за тёмно-зелёный. Местный воздух повышенной свёртываемости ускоряет процесс разложения органики конечных форм. Группе исследователей С.18-75А удалось заполучить три экземпляра ундарии; до полного разложения вне воды понадобилось три часа, водоросли провели их в мраморной чаше, вероятно, служившей раньше храмовой аквасантьерой. Наиболее важная часть зрелого экземпляра — спорофилл, гофрированный нарост, в котором созревают споры для размножения. Спорофиллы подчёркнуто декоративны, это агенты иномирности, иноземности; как и любая манифестация д р у г о г о ундария эротизирована, в том числе своей гермафродичностью — одновременной феминностью листообразной пластинки и фалличностью уплотнения гофрированных складок. Она оказалась съедобной, что стало причиной сильных разногласий в исследовательской группе.
Sic! Клубок спутанных ундарий — шизофренический взрыв, скоплений душ с непрогнозируемым воздействием на запустившего в них пальцы. Мне потребовалось несколько часов беспрерывного омовения, чтобы вытравить из кожи воспоминание о скользскости стеблей — к тому же они были несгибаемы, будто в них вставили стержни; я оборачивала отделённые от стебля спорофиллы вокруг шеи, сооружая воротник-горгеру, но тугие скользкие складки отпружинивали от моих попыток сжать их в руке. Где на теле Невообразимого прорастёт первый стебель Изнеможения?
Текст обрывался, но далее бумага — я прикоснулась к ней лицом, она пахла разъедавшим её табачным дымом, и меня сильно взволновала эта встреча, здесь, с запахом невозможного — хрустела обильно нанесёнными цветными изображениями; ундария по-разному изощрённо покрывала обнажённое женское тело, на каждом из снимков описанный выше складчатый спорофилл покоился в ложбинке над ключицей, расположение стебля менялось — он то спускался довольно резко вниз, так, что листовидная пластинка уходила за границу кадра ниже пупка, то стелился вблизи линии ключицы и распускал листья на груди; место крепления ризоидов, этих мобильных корней, не просматривалось, вероятно, траектория уводила стебель за лопатки. Все фотографии были фронтальны, но ни на одной не было видно лица женщины; её соски, на некоторых кадрах непокрытые ундарией, странно темнели. Последняя фотография демонстрировала мраморную аквасантьеру. Волнообразные импульсы бились судорогами показавшегося из-под воды листа.
Здесь снова появляется Райнер.