La revista Poesía está concebida como una publicación trilingüe, que cuenta con traducciones literarias profesionales al inglés y al español para cada obra. Por disgracia, en este momento los recursos de la redacción son extremadamente limitados, y no todos los materiales publicados cuentan con dichas traducciones. Actualmente trabajamos como en la traducción al inglés y al español de los materiales ya publicados, tanto en nuevos números de la revista. Invitamos a conocer la versión original de esta publicación en ruso.
ЖИВУЩИЙ В БАШЕНКЕ
Живущий в башенке ни-ворон-ни-ворона
несёт птенцам свои смешные имена,
питательные сны, прельстительные руны,
а хочет тишину, но прячется она.
А в доме тишины до одури слышны
и крики ворона, и выдохи волны,
и хрипы воина, и выстрелы войны.
У птицы есть гнездо, у тишины есть полость
внутри дыхания, и можно выйти в сад
где звуки бабочками на кустах сидят,
и там она жила, покуда не распалась
на перламутровые выточки высот,
полубезумные ноябрьские листочки,
шестиугольные с ущербинами точки
и птиц, невидимых, пока не выйдешь в сад.
И ей из башенки кричат вранцы и вранки,
но в башенке едва самим себе слышны
и не докаркаться: так громок мир с изнанки,
и где в нем тишина? Не слышно тишины.
Вороны воронам ночами в башнях врут,
что тишину вот-вот в дорогу соберут
и с первым же снежком она пойдёт по кронам,
шарами в сумерках взрываясь и визжа
пилой и кошкою, виляя, но служа
военным воронам и раненным воронам,
разрезавшим зарю затмением ножа.
ПОЧЕМУ ОНИ СНЯТСЯ
Хмурые, с хрипловатыми приглушёнными голосами,
или внезапно помолодевшие, или
двоящиеся, троящиеся, задающие вопросы
про себя же самих, все так же на нелегальном
положении, но никогда не
снисходящие до объяснений, не говорящие, почему
(почему они снятся?)
и, главное, как, и всё
прощающие, выздоравливающие ото всех болезней,
улыбающиеся, улыбающиеся, а потом
берущие за руки незнакомых детей
и ведущие их по каким-то залам,
каким-то дурацким запутанным коридорам.
ПЕСНЬ ПОХВАЛЬНАЯ
…можно наконец уйти с питерской помойки
— из Facebook
наша петербургская помойка
нету ничего тебя милее
хитрая болотная ухмылка
нету ничего тебя наглее
нам не скрыться, но свободный выход
господам не нашего закона
ну, а нам вдыхать вонючий выдох
нашего домашнего дракона
он глядит на нас стеклянными глазами
нежными глазами идиота
тот кто наш тот даже за морями
никуда не денется с болота
тут клочки ошмётки и обломки
ангелы тритоны тараканы
тут смешные предки и потомки
разговаривают с дураками
мы летим как звёздочки и меркнем
так у нас ведётся на помойке
мы плывём как лодочки и медлим,
а не важно шествуем по Мойке
мы живём как выдры в этих норах,
а потом пойдём к последней Маме
мы на всех окраинных заборах
буквами написаны тремями
потому что адская хабалка
нас сюда когда-то записала
славься ленинградская помойка
славься и опять начнём сначала
ОСОВИАХИМ-1
На улице Васенко
были три кошки:
одна беременная, другая трёхцветная, третья не помню,
варенье из райских яблочек
и хозяин комнаты,
возможно, лысый, возможно, усатый, возможно, мёртвый.
На улице Федосеенко
ходили сросшиеся по трое собаки,
собирались и разбирались странные машины
по производству самих себя,
голубые птицы влетали в сердца деревьев
и там замерзали.
В переулке Усыскина
(ибо рыжему юному физику
достался всего-навсего переулок)
жили только лучи.
Всех цветов спектра,
всех цветов, не видимых зрением,
убивающие и спасающие,
изгибающиеся по-лобачевски,
расходящиеся и сходящиеся,
собирающиеся в бесполезные вещи —
парижский сон
Натальи Сергеевны
и Михаила Фёдоровича.
Время сидело на стеклянном столбе,
как мудрый осьминог в океанариуме,
и распускало лучи щупальцами.
На одном из них некто был победителем,
на другом он терпел поражение,
на третьем победителей убивали
из тульской винтовки.
Время никуда не шло,
потому что шло во все стороны сразу.
Чем ты занимался во время первой пятилетки? —
изучал космические лучи.
Чем ты занимался во время второй пятилетки?
изучал космические лучи
в воздухоплавательном парке,
полном смешных стратостатов
и титулованных цеппелинов.
Оледеневший шар
упал на вечный полюс,
трёх героев,
жертв безрассудной мысли,
принесли в жертву
богам зимы.
Но по крайней мере на одном из лучей
могло случиться что-то другое:
скажем, машина сделала себя
машиной лучевого времени,
Цербер распался на Белку, Стрелку и Лайку,
вернувшуюся из бесконечных странствий,
три кошки
обернулись тройной луной,
пули из тел убитых
вернулись в тульскую двустволку,
жители рая
попробовали райских яблок
и превратились в космические лучи,
содействующие
авиации превращений
и химии снов.
***
на последней стоянке подзвздошного флота
где снимают знамёна с трухлявых судов
перед тем как отправить их в пасть Бармаглота
и уйти по тропинкам трухлявых садов
по которым курдуплик бежит покабудке
(не бежит никуда, но как будто бежит)
и скучает скелет в свежекрашенной будке
и огарь на воде не дрожит, но дрожит
отставной каптернамус подвздошного флота
я без скарба на остров был высажен им
и курдупликов тамошних бойкая рота
с Бармаглотом дралась под началом моим
всё закончится там в этих рощах подгнивших
в этой бухте заросшей у зверя в зобу
для нелепых и хитрых хороших и нищих
обманувших свободу сорвавших резьбу
и кораблики стынут на водах неначе
подколодные птицы, но ты не смотри
потому что, а вдруг и случится иначе
потому что снаружи не так как внутри
ПЕСНЯ
Лес, показавший кукиш лесорубу,
роза розовая, голубь голубой,
царь, идущий по трупам, пар, идущий по трубам,
ёшкин кот, кошкин хвост трубой —
всё поминутно дышит, воздух крестами вышит,
воздух как тряпка выжат, и в нем дыра,
лакуна, отверстие, и, может, залезть в неё
или вылезти нам пора.
Всё там будет иначе — слепое там станет зряче,
болтливое умолкнет навсегда.
Водою нетекучей заплачет лёд горячий,
запышет саламандрами вода.
Вырастет лес на коже у лесоруба,
засветится пар, завертится шар голубой,
роза раздастся и распахнётся грубо
перед голым голубем с кошачьею головой.
И мы с пузырями и крыльями с небольшими усильями
в небо взлетим, в воду уйдём,
а вернёмся со славой — может, прольемся лавой,
может, просто дождём.