Мистикесса-министр: место Ларисы Гениюш в беларусской литературе

На Конгрессе исследователей Беларуси в сентябре 2025 года Ангела Эспиноса Руис рассказывала про сборник стихотворений для детей Ларисы Гениюш. Детская литература — далеко не самый известный аспект творчества поэтки, но её стихотворение про кукушку вынудило слушателей доклада вздрогнуть и начать переглядываться.

Кукавала,

Усю весну пралятала

Зязюлечка ля сяла

І гняздзечка не звіла

Ні з лісточкаў,

Ні з галінкаў,

Ні з саломін,

Ні з пушынкаў.

 

(Куковала, / Всю весну пролетала / Кукушечка у села / И гнёздышка не свила / Ни из листочков, / Ни из веточек, / Ни из соломинок, / Ни из пушинок.)

Неожиданный эмоциональный отклик у аудитории, кажется, объясняется образом, твёрдо закреплённым за Ларисой Гениюш в беларусской литературе. Так, самое известное её произведение издано под названием «Птушкі без гнёздаў» («Птицы без гнёзд»). Эта книга воспоминаний о взрослении при польской оккупации, жизни в Праге, аресте и вывозе в Страну Советов, восьми лет в лагерях и возвращении в Беларусь.

Изначально в черновиках Гениюш книга называлась «Сто ран в сердце», но беларусский археолог Михась Чернявский, благодаря которому этот текст и сохранился, решил издать его под названием «Исповедь» сразу после смерти поэтки. Исследовательницы и исследователи беларусской поэзии много упрекали Чернявского за такое название. Основанием для такого выбора послужила глубокая вера, пронизывающая жизнь и творчество Гениюш. Однако дело в том, что её воспоминания — это не попытка сбросить с себя грехи прошлого или покаяться. Это рассказ о том, как поэтка, политическая деятельница, дочь и мать, оставалась несломленной в своей борьбе за свободную Беларусь и ни разу не отступила, даже получив «сто ран в сердце».

Лариса Гениюш родилась в крестьянской семье в Западной Беларуси, которая на тот момент находилась в составе Второй Речи Посполитой. Ещё будучи подросткой она стала разрабатывать свою программу сопротивления. Постановила так: выйти замуж только за беларуса. Это может показаться немного комичным, но, с другой стороны, какие ещё инструменты власти или влияния, кроме своего тела (и жизни), были ей доступны? Позднее ещё одним из таких инструментов она сделала свои стихи. В этом возрасте Гениюш ещё не писала, а, по собственным воспоминаниям, «прислушивалась» к своему народу. При этом типовая гражданская лирика (в духе купаловского «Мужика») [Что я мужик — уж так смешно вам, / И вы повсюду (свет велик) / Глумитесь над «дурноголовым»: / Мол, раз мужик — дурной мужик. // Я вовсе грамоты не знаю, / Неповоротлив мой язык, / Мне век пахать — судьба прямая: / Ведь я мужик, дурной мужик. (Пер. А. Флоря).] её не удовлетворяла. Популярные в то время «этнографические» стихи с гражданским пафосом казались ей недостаточными. Чуть позднее она будет увлекаться Максимом Танком, одним из главных философов беларусской поэзии, которого сегодня знают по его трогательным медитациям, неизменно связанным с необъятностью библейской истории. В 1930-е годы Танк был апокалиптиком и марксистом, входившим вместе с Чеславом Милошем в литературную группировку «Жыгары» («Жерди»). Такого Танка любила Гениюш.

Первый её сборник стихов «Ад родных ніў» («От родных нив») был издан в оккупированной в Праге в 1942 году. Гениюш видела задачу этого сборника как мессианскую: поддержать, объединить, дать надежду разбросанным по миру беларусам. В сборнике, кстати говоря, можно заметить очарование  идеей межславянских связей, большой неосуществлённой мечте о соседях, вместе поющих песни в славянской семье. Этим настроением Гениюш заразилась, живя в межвоенной Чехословакии. Большую обиду она держала на «правоверных католиков» — поляков, которые преследовали и запрещали всё беларусское в годы её взросления. Но даже находясь в оккупированной фашистами Праге никаких симпатий к Советам Гениюш не приобрела. Ещё в молодости она дружила с коммунистами-агитаторами, которые в Западной Беларуси также терпели польское преследование. Она поддерживала их из солидарности к «хоть какому-нибудь» протесту и народному движению, но марксизм характеризовала как совершенно «чужой» и «ненатуральный» для беларусского менталитета. Гениуш была эссенциалисткой и демократкой, которая росла на идеалах Французской революции, непонятно как проникших в начале XX столетия в деревню Жлобовцы под Гродно.

Название сборника «От родных нив» отсылает к Максиму Богдановичу и его стихотворению «Слуцкие ткачихи»: «Ад родных ніў, ад роднай хаты/ У панскі двор дзеля красы / Яны, бяздольныя, узяты / Ткаць залатыя паясы» (От родных нив, от родной хаты / На панский двор для красоты / Они, несчастные, взяты / Ткать золотые пояса). Симптоматично, что для своего первого сборника Гениюш берёт название из стихов самого модернистского (а ещё молодого и трагического) беларусского поэта. В сборнике, посвящённом «братьям и сёстрам на чужбине», Гениюш по сути программирует свою беларусскую идентичность, которая основана на традициях «нашанивских авторов», но не может ими ограничиваться. «Беларусское» здесь проявляется в природных мистериях и народной магии, а не только в тоске угнетенных и призывах к борьбе.

Месяц-сьвяшчэньнік кадзіць бліскучым семенем зор.

Сыплюцца зоры ў прысадзе на белы дзяўчыны прыпол.

(«Вячэрняя містэрыя»)

 

(Месяц священник кадит блестящим семенем звёзд. / Сыплются звёзды в аллее на белый девичий подол. («Вечерняя мистерия»))

Навучыла маці рожу замаўляці,

навучыла маці вогнік адліваць,

варагоў ўсялякіх для спакою ў хаце,

а таёмны месяц навучыў кахаць.

(«Навучыла маці»)

 

(Научила мать рожу заговаривать, / научила мать сыпь отводить, / ворожбе всякой для покоя в доме, / а таинственный месяц научил любить. («Научила мать))

Важно заметить, что воинственный пафос, как раз связанный с «нашанивской» поэтикой, у Гениюш получает феминистское преломление. Хотя в основе своей образ девы-воительницы был сконструирован ещё Мицкевичем («Смерть полковника», «Гражина»), Гениюш перекраивает образ бескомпромиссной патриотки — во-первых, в пацифистском ключе, и во-вторых, с вниманием к реалиям жизни беларусских женщин начала XX века.

Калі хочаш любіць

калі хочаш здабыць

беларускае сэрца дзяўчыны

дык-жа мусіш устаць,

памагчы разарваць

кайданы наймілейшай Краіны

(«Скажы»)

 

(Если хочешь любить / если хочешь добыть / беларусское сердце девушки / так иди и встань, / помоги разорвать / оковы любимейшей Страны («Скажи»))

Ты пойдзеш у бой, а я плуг пакірую,

каня накармлю, напаю, —

і так абаронім, засеем, збудуем

Беларусь дарагую сваю.

(«Беларуска»)

 

(Ты пойдёшь в бой, а я плуг поведу, / коня накормлю, напою, — / и так защитим, засеем, построим / Беларусь дорогую свою. («Беларуска»))

З ветрам дзеравы абыймаліся, нівы буйныя калыхаліся...

Толькі дзеўчыны сэрца вернае, ня хісталася, быццам дзерава.

(«Дзяўчына»)

 

(С ветром деревья поднимались, нивы буйные колыхались… / Только девушки сердце верное, не шаталось, как будто дерево. («Девушка»))

Парадоксально, но президенткой Беларуси Лариса Гениюш не стала только потому, что была женщиной. В 1943 году в Праге умер Василь Захарка, один из членов правительства Беларусской Народной республики, поставивших свою подпись под документом о создании независимой БНР в 1918 году. Он передал Гениюш архивы БНР и назначил генеральной секретаркой правительства в изгнании. После похищения в Минск, на допросах в КГБ министр госбезопасности БССР расспрашивал Гениюш как раз про эти архивы.

Любимое занятие некоторых беларусских литературоведок — представлять, как могла бы раскрыться поэтика тех или иных поэток и авторов, если бы им не пришлось сложить свой талант на алтарь народно-освободительного движения. Следуя подобным наблюдениям, позволю себе заметить, что Гениюш могла бы стать христианской мистикессой. Её второй, недавно найденный в рукописи сборник Spiritus flat ubi vult («Дух веет, где хочет»), служит тому подтверждением. Хотя, конечно, без своей Беларуси творчество Гениюш всё-таки невозможно представить. Справедливо будет отметить, что в этом сборнике она помещает образ Края в сферу сакрального:

Весяліўся, сьмяяўся агонь,

чырванеў, як зара-зараніца,

і згараў на ім белы мой конь,

і згараў на ім мужны мой рыцар.

 

Як з паганскіх, курганных часоў

йшлі удовы на вогнішча сьмерці,

я, найболей нешчасная з удоў,

свайму рыцару кінула сэрца.

 

Узьняўся ў неба ахвярны мой дым,

рос із сэрца майго агнявіцай,

і скрозь сьлёзы я бачыла ў ім,

як ажыў йзноў конь белы і рыцар.

 

І сярод найцяжэйшых пакут

я паверыла сэрцам гаротным,

што з ахвяраў нам зродзіцца цуд,

што наш Рыцар і Край несьмяротны.

(«Цуд»)

 

(Веселился, смеялся огонь, / краснел, как заря-зарница, / и сгорал на нём белый мой конь, / и сгорал на нём мужественный мой рыцарь. // Как из языческих, курганных времён / вышли вдовы к кострищу смерти, / я, несчастнейшая из вдов, / своему рыцарю кинула сердце. // Взвился в небо жертвенный мой дым, / рос из сердца моего воспалением, / и сквозь слёзы я видела в нём, / как ожил снова конь белый и рыцарь. // И среди самых тяжёлых мучений / я поверила сердцем несчастным, / что из жертвы нам родится чудо, / что наш Рыцарь и Край бессмертны. («Чудо»))

Рыцарь здесь, очевидно, взят с герба БНР. Образ его воскрешения сложный: Гениюш важно было включить в христологию своей земли и языческие славянские мотивы, «крывицкую историю», которую переоткрывал её современник, писатель Вацлав Ластовский.

Не всегда, впрочем, Гениюш выстраивала свою собственную мифологию. Иногда ей достаточно было одной метафоры. Так, лагерь она именовала в своих воспоминаниях никак иначе, кроме как «Гэгэнна» («Геенна».)

После лагерного опыта христианский платонизм Гениюш и вовсе исчезает. Третий сборник «Невадам з Нёмана» («Неводом из Немана»), изданный по возвращении авторки в Беларусь, сосредоточен скорее на расширении тем, описывающих стремление к свободе, однако прежняя глубина пропадает.

Досыць! Алах ўжо губляе пакорных.

Болей не страшны крывавы капрыз.

Ля пірамідаў народнага гора

будучыня устае, як сфінкс.

(«Егіпет? Егіпет»)

 

(Хватит! Аллах уже теряет покорных. / Больше не страшен кровавый каприз. / У пирамид народного горя / будущее встаёт, как сфинкс. («Египет? Египет»))

Дом Ларисы Гениюш в Зельве был известным местом встреч диссидентов. Сюда приезжал самый, пожалуй, известный из современных беларусских поэтов Алесь Рязанов (1947–2021), что, в свою очередь, сыграло свою роль в его отчислении с филфака. Ни Лариса, ни её муж Янка до конца жизни так и не приняли советского гражданства.

Лариса Гениюш до сих пор реабилитирована лишь частично. Местные власти не дают повесить мемориальную табличку на её дом. В прошлом году её памятник исчез из Зельвы: ходят слухи, что это «свои» спрятали его «до лучших времён».