La revista Poesía está concebida como una publicación trilingüe, que cuenta con traducciones literarias profesionales al inglés y al español para cada obra. Por disgracia, en este momento los recursos de la redacción son extremadamente limitados, y no todos los materiales publicados cuentan con dichas traducciones. Actualmente trabajamos como en la traducción al inglés y al español de los materiales ya publicados, tanto en nuevos números de la revista. Invitamos a conocer la versión original de esta publicación en ruso.
***
Юпитер выдавил имя на сочном листе.
Поднимая тени проекции бывших вещей
на Яникульском холме
однажды найдут его проходимцы,
бритоголовые псы, девчонки с заколками-пчелками, медом мазанные,
«Вот зажигалка, вот зеркальце умножать созвездья. Круто», — скажут.
В имени только что им, даже ничьем?
Инициалы были вышиты и на знаменах,
а потом захоронены наспех, ночью, на границе помериума.
Тот, кто мог их запомнить, убит
или хуже, взят в плен, и сейчас и своих-то стыдится.
Только в tea time, ежедневно
имена, словно внезапная тень, проступают ртутной рекой,
что уползает туда, где еще, может, ютится невинность.
Помню, как-то Эней с сотоварищи брасом проплыли по ней,
голые спины, в октябре под дождем,
как умытые плиты базальта.
«ВЫБЕРИТЕ ВСЕ СВЕТОФОРЫ»
Сегодня я опять не робот,
смогла по конкурсу,
удачно отписалась от расписки,
и повсеместно признан мой успех.
Эол, ты рядом как всегда
твои крыла
твой рот огромный
подвижна темная звезда
любовь народна
Иль правда, что народа больше нет,
а лишь сгущение нейросетей?
что ж, черный ветер ты проспишь —
в дырявом неводе набедокурит —
пока настольник за тебя
допишет, проклянет, долюбит
Чур, паутина, убегу,
неси меня туда, ветрило,
гони меня туда, Эол,
где разбеганье отражений
по бризу двинуть без нажима
заточенным карандашом
по степи гнаться нагишом
за сферами слепых растений
вослед скакать за катуном
слепившимся из столкновений
сплетений зву корней липу
из преткновений трав
сквозь время прыгнет случай
за временем стремглав
узлами стянутых стеблей
устами швов и ран
я б эту девочку послав
которая в снегу
зверьком чернеющим идет
ей шарфом красным стянут рот
чтобы на питерском ветру
не плакать ни гугу
Часы над аркой велики
нахмурено живут
там время мне еще бежит
метель, продли еще минут
мне дремлется, что вижу я
распахнутый уют
сквозь створки раковин дворов
и карапуз внизу
по венам плоских остров
пусть отражение ее
неведомо везут
***
Жил себе в уголке
песенки пел чижом
вдруг женщина на каблуке
выскочила напролом.
«Дама, — брысь, — кричу, — уберите рыло!»
Только голос в трахее — не мой,
и все шире встает за спиной
лес густой шестикрылый.
«Как же вы, — я нашарил в глотке, —
в рань такую — за мной? Я тут просто на подработке,
мне же лет еще только мало,
мне тесны будут ваши бинты, ваши душные покрывала,
я ж бубенчик, я птенчик из солнца,
я деревьев нежные руки желаю дальше любить,
клейких ласточек — гнездованье,
у меня как спичек — еще незажженных желаний
на причале — как говорится, качка в лодках надежд.
Ваших глаз пустота мне безмерно скучна,
отпустите, гражданка, с собрания.
И вот снова на улице день
я дышу одиночества мелкой серебряной пылью
лопухи на обочине, мальва
на пустынной шоссейке трещит без наездника драндулет
набухают дожди не случившихся весен и лет
убегают поля, и фигуры клубятся —
бывшие пленники вольноотпущенных снов.
Мне они теперь ни к чему,
я теперь горизонт,
и как детстве мне трава высока-высока,
как материнский локоть
что летит в облаках
***
У города много лазеек
бывает войдешь во двор
и попадешь в многоствольный
совсем не туда коридор
общипанным выскочишь куром
найдешь себя у реки
день начинался утром
сквозь жалюзи руки
закат стремглав разольется
предвестник гулких шагов
в мешке небес спотыкнется
о нового дня замес.
луны обоюдная скоба,
нащупать в мешке улов
кто стрелял?
— Сидоров, Иванов?
— Мы оба.
И конечно, еще Петров.
Мосты зависли в зевоте,
а с утра стремились стрелой
шары бодаются в слоте
и ни один не твой
***
Замотали луну и солнце в портянки
руководством как вжиться в потемки
выстланы переходы метро —
только все еще слишком светло,
и по осени дышится даже,
терпкой охрой потрачена синь.
Густо летают дроны, лают гиеногоголовые жеребцы.
Очертанья дробянок в наших бегущих тенях.
По утру, еще в полусне, кое-как выстраиваемся на притравку.
За самоволку — вышка, из двухсотых можно построить дзот.
Мы привыкли. Лишь вывих, тот плачущий звук
в сукровичной поземке,
по утрам
он то ближе, то прямо внутри, и заря разрезает виски.
Но, конечно, брехня, что в бесплодье
там какой-то младенец явился,
это стон
вьюги, или просто брошенных в поле.
Я при жизни пытался туда прорваться,
шел по снегу на зарево, заворожен.
Но свечение было не от кометы:
наши парни там все-таки сбили дрон.
***
Щедрик-Юпитер беду засветил
на коллективной фотке судьбы
мы самим себе бормотали всё время, что там, вдалеке — лишь удача,
что мы, конечно, любимы и любим. Даже соседей.
А теперь легколистные рощи пойдут на осиновые колы,
и серебряные колокола потекут, чтобы пуль всем хватило.
Родина, ты вода из колодца
на дне его сон
жадно пьешь, а вкус забываешь
***
Крылья старого доброго света пооблысели,
реет под ними наша специальная криминалистика,
кремлинология,
гистология пошлости,
какие еще у нас нынче новости,
какой новичок?
Я молчок, ты молчок, всяк сверчок
знай свой сачок.
Изблизи колючая проволока —
бездна полная звезд
***
1.
теперь так тесно в комнате джованни,
но вышиваешь сон,
как на руках алкоголички-няни
ты был взращен.
и в летний сад тебя гулять водили,
на лебедя смотреть.
и шили платье воробьи из пыли
для мраморных, что не надеть.
а под деревьями, где прислонялась няня,
ты желуди искал,
пока задумчивость не нарушали сани,
финифтяный зимы накал.
2.
невы державное теченье,
а также детское печенье
«мария» тоже он любил.
поедем в сиверскую, няня!
и выйдем красными из бани
без сил.
(Линия Отрыва, 1994 [Митин журнал-Северо-Запад])
***
Мите Волчеку
Пора красавица, проснись,
не спится, няня,
ты рассказала мне вранье,
что солнце встало,
учила, что светить везде,
сквозь караулы,
всегда в разгул, в незгу, в тоску —
такие пулы.
Но я, как друг мой — веролом,
сестра — непруха,
а ты три дня висишь колом,
моя старуха,
мутнеет солнце,
в голове
и в горле глухо.
Толмач мычит, вот шушутаж, язык отрезан.
Шуты-убийцы в бой ползут,
блеснет на лезвии плевка
остаток слова
и шип из связок не о том.
Ах, няня, неумело,
всплакнем
как зорька в сине-голубом
совсем сгорела