Нежнейший миннезингер: стихотворения Владимира Свешникова (Кемецкого) с предисловием Кирилла Шубина

 

 

 

КЕРУБИМ

 

На крылатых быках, попирая болотную темень,

В колеснице, обитой пластами нервущихся кож,

Правит медленный путь неуклонное время,

Опоясанный млечномерцающим поясом вождь.

 

По ступицы в тумане погрязли колёса сплошные,

В древних топях ночных, что как мир глубоки.

И угрюмо ревут, напрягая тяжёлые выи,

И крылами размеренно машут быки.

 

Замедляется ход, накреняясь дрожит колесница,

Застывает на миг, потонув в необъятных ночах.

Тишина. Но в руках непоспешных возницы

Громко хлопает бич. Петухи пробуждаясь кричат.

 

И опять, под протяжные скрипы заржавленной осью,

Чьё не гнётся железо, веков сохранившее след,

Преклоняя дыханьем деревья, как в поле колосья,

Над гранитными города снами, в пустующей мгле

 

Винекрылым быком по невылазной хляби

Мощно небо ступает. И тускло зажглась

Медь багряного дышла. И ширится, на землю глядя

Кровью налитый, яростный <зноем наполненный глаз>.

                        _{Москва, 1927} 

 

 

ЦИКЛ «КАШТАНОВЫЕ ЛЕПЕСТКИ»

 

Враждебный день... Нежданная разлука...

Сколь тягостны чужие этажи,

Земля — увы, бесплодная, как скука,

И эта площадь серая, как жизнь.

 

А небо цвета королевских лилий

Раскидывается над головой,

Холодное, как стих Леконт де Лиля,

Пустое, как салонный разговор.

                       _{Берлин, 1924} 

 

*

 

Ко мне сегодня не пришла подруга...

Взглянуть на циферблат решаюсь я едва —

Стрела минутная прошла два полных круга,

А часовая — разделенья два...

 

И понял я, к судьбе моей взывая,

К моей судьбе, насмешливой и злой,

Как просто может стрелка часовая

Стать Эроса отравленной стрелой.

                       _{Берлин, 1924} 

 

*

 

Я надеваю кольцо синеватого дыма —

Так я с тобой обручён, табачная муза моя.

 

*

 

Лепестками белой алучи

Покорен, засыпан лунный сад…

На земле — стеклянные лучи,

Тени трав, покой, роса…

 

В чёрный водоём заключена,

Где вода усталая молчит,

Плавает незрелая луна —

Лепесток небесной алучи.

                       _{Тифлис, 1927} 

 

*

 

Солнце скрылось давно, но медь облаков не остыла.

Милой покинут, любовные песни пою.

 

*

 

Мне ль по своим простодушным пеньем

И трудами своими гордиться?

Быть может, я — лишь виденье,

Что кому-то снится…

 

Осторожней звучите, струны,

Я закрываю ноты…

Быть может, я — лишь инструмент,

На котором играет кто-то.

                       _{Москва, 1927} 

 

*

 

Роз напрасно ты

Ищешь в саду моём,

Снежный мотылёк…

 

*

 

Клейким запахом ветвей каштановых

Мыслит сад, меня встречая заново.

Разве, друг, упасть не хочешь ты

В полное лучей и темноты

Небо, нагружённое цветами?

 

Кто-то шепчет — подойди, возьми

Этот клейкий и пахучий мир,

Вздувшийся, как почка на каштане.

                        _{Москва, 1927} 

 

*

 

Стою у стен предзимнего дворца —

Солдат из гвардии императрицы,

Улыбка чья не радует сердца,

Чей белый плащ победно серебрится…

 

Открылась дверь. Куранты глухо бьют

Над вечного забвения рекою…

Отдам сейчас последний мой салют

Владычице холодного покоя.

                       _{Москва, 1928} 

 

*

 

Над чёрным игом зловонных болот

Недолго цветут бледные лилии.

Лето проходит, сохнет камыш…

Где ж эти неживые лепестки?

 

Молча сижу на перекрёстке дорог.

Флейта мне брошена в пыль.

Конец бесполезных странствий.

                       _{Соловки, 1928} 

 

 

***

 

Небес, едва видны, синеют паруса

В далёкой гавани туманной и воздушной…

Горячий доедая «Круассан»,

Мы вон выходим из таверны душной.

 

И вновь приветливо встречает нас

Центральный рынок сумеречной ранью —

Он шумом полон в сей неясный час,

Предместия красноречивой бранью.

 

В своих фригийских, красных колпаках

На якобинцев грузчики похожи —

Над цинковою стойкой кабака

Они кричат и лезут вон из кожи…

 

Над чёрным кофе диспут прекращён.

Опять всю ночь, до самого рассвета

Писали мы — и спорили насчёт

Особенностей русского сонета.

 

Курили мы дешёвый «Капораль»,

Чей тяжек дым удушливый и сизый…

Тебе ль забыть, отрадная пора

Наивной дружбы и стихов капризных!

 

Париж, Париж… Тебя ли позабыть

В снегах Московии суровой,

Твоих дрожания зелёных и лиловых

Огней… Но непреложен путь судьбы…

 

Нагружены печалями элегий

Любили мы, когда над мостовой

Морковью нагружённые телеги

Зари предвосхищали торжество,

 

А над туннелем метрополитэна

Двух фонарей вишнёвые глаза

Казались фруктами — таких купить нельзя,

На них, должно быть, баснословны цены…

 

Толкаться там, где высятся стеной

Тюков нагроможденья и корзинок,

Вдыхая аромат тяжёлый и спиртной

На улице гниющих апельсинов,

 

Горячие каштаны покупать.

У толстых и нахохленных торговок…

Какая непролазная толпа!

Как звучно лошадей гремят подковы!

 

Как чешуями блещет рыбный ряд!

Хоть полон воздух сыростью и вонью,

Но обитательницы моря веселят

Глаза, усталые от долгого бессонья.

 

Ах, как тут не рассеяться тоске,

Когда над мокрыми корзинами с макрелью

На скользкой камбала распластана доске

Прохладно пахнет солью и Марселью…

 

Подходим так мы в нежной полумгле,

От рыночного удаляясь мира,

К полупустынной площади Шатлэ…

Уже гудят над Сеною буксиры

 

И кто-то в утомлённых фонарях

Лиловые огни поспешно гасит —

А утро подымает якоря

На синепарусном баркасе.

                       _{Москва, 1927} 

 

 

***

 

Мечтателям любезны воскресенья

французских захолустных деревень…

Все свершено. Земли отдохновенье

Спокойно празднует душистый летний день.

 

Расположившись на своём пороге,

Болтает отставной солдат безногий

С односельчанами. И в сотый раз

Те слушают давно прослушанный рассказ

О канонадах Шмен-де-Дам или Вердена,

А сами думают о ярмарках и ценах

На поросят, вино, иль на маис —

 

Так в полдни затихающие эти

О пройденных путях рассказывает ветер

Воспоминанья старые свои…

 

Тяжёлой радостью и долгожданной

Работ оконченных — полны платаны,

Холмы и виноградники окрест,

 

И церковь, светлая, как спелый колос,

Откуда старого Кюрэ несётся голос

Полузаглохший — «Ite, missa est…»

                        _{Москва, 1927}  

 

 

***

 

Шарахается в сторону

Пурга кобылой белою.

Чернеет небо вороном

Над степью омертвелою.

 

Подковный звон, копытный цок

И гиканье номада…

Как жёлто лунное лицо

Под шапкою косматой…

 

Ты ветра слышишь конский храп?

Над полем полуголым

Так тьма несётся по буграм

Наездником монголом…

 

Над телом павшего врага

Взлетает небо вороном.

Кобылой белою пурга

Шарахается в сторону.

                        _{Москва, 1927} 

 

 

***

 

Не неловок рыбак нетерпеливый

Слишком резки его движенья —

Тонка обрывается леса

И летит огромная рыба,

Описав дугу золотую

В звучные, прохладные волны.

И взлетают розовые брызги,

И темнеют волны голубые,

Алою окрашены кровью

Золотого, раненого горла…

Лишь смеётся мальчик — всё ему забава.

Удочки собрав — домой уходит.

Вдаль, по тёмноголубой дороге.

Он уходит. С песенкой рыбацкой —

«О-э, О-э, рыба золотая,

                                        О-э,

Завтра я опять тебя поймаю,

                                                О-э!..»

                        _{Москва, 1927} 

 

 

***

 

Лестницей млечной и зыбкой

Он на мансарду взбирается…

Не угасает улыбка…

Знает — и скрыть не старается —

 

Старый мечтатель, что скоро

Мёртвые, голые свесятся

Гроздья глициний… Есть горечь

Под полумаскою месяца.

 

Лжива ирония месяца!

Миг необъятный восстанет —

Вечер в окно моё свесился,

Снова беседовать станет.

 

Млечную вымеряв лестницу,

Миг необъятный восстанет —

Месяц усталый свесится

На одиноком каштане.

 

Смерть — путешествия вестница.

К новым вернувшийся встречам

Вечер в окно моё свесится,

Этот единственный вечер.

 

Вечно мгновенье знакомое…

Вечер лиловый восстанет…

Свесится вечер в окно моё,

Снова беседовать станет.

 

С нами премудрый и звёздный

Вечер — со мною да месяцем…

Тёмнолиловою гроздью

Вечер в окно моё свесится.

                       _{Москва, ноябрь 1927}

 

 

ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ

 

Свернулась горизонта колесом цепь.

Висит земля, как гиря на часах.

Златым, тяжёлым маятником солнце

Раскачивается в высоких небесах.

 

О медленные солнечные взмахи

Ночей, часов, годов и дней…

Взлетает памятник — пылают маки,

Он падает — седеет мёртвый снег.

 

Качайся, маятник, над голубыми берегами,

Прекрасен ты, точнейший диск,

Прекрасны золотые колебанья

Твои… Но у меня в груди

 

Совсем другое протекает время,

Что длит существование моё —

Хронометром иного измеренья.

Стучит оно, вращается, поёт…

 

Глубокий времени поток неоднократно

Рекой поэтов называет род,

Зовёт его нещадным, невозвратным,

Медлительным и тягостным зовёт.

 

Пускай река течёт и тускло светит,

Впадая в незнакомые моря —

Моих времён неравномерный ветер

На круги возвращается своя.

                       _{Москва, 1927}

 

 

***

 

А нам наградою — таких

Сердец разбуженных биенье,

Их слёз туман… Мои ж стихи —

Пускай на них с пренебреженьем

 

Напыщен и самовлюблён

Трибун иль академик взглянет —

Мои стихи — для всех времён

Мечтателей, бродяг и пьяниц,

 

Для тех, кто в жизни полюбил

Вино, любовь и вдохновенье,

Кто жизнь иную уловил

Сквозь этой тусклые мгновенья…

 

А вы, мечты мои, за вас

Сей миг приветствую, как праздник,

Спокойно с вами жду сейчас

Суровый час грядущей казни.

 

Вы, лёгкие! И больно мне —

И радостно полёт ваш милый

Следить — в огромной тишине

Моей тюрьмы, моей могилы.

                        _{Москва, октябрь 1927} 

 

 

***

 

На незнакомом языке

Ты пела песенку несмело —

И поздних лип листва желтела

Там за окном, невдалеке…

 

Чужой и непонятной были

Слова протяжные ушли

И пальцы бледные твои

На чёрных клавишах застыли.

 

Перед грозой сосновый бор

Стоит недвижен, опечален,

Беды предчувствием ужален

Склоняет он зелёный взор,

 

Не в силах вымолвить ни слова —

Так звуков затихала зыбь.

И я увидел две слезы

На дне очей твоих лиловых.

 

И ветер за окном возник,

И липы бедные качнулись,

И скрыла пыль сплетенья улиц,

И лист упал… И в этот миг

 

Я песни понял смысл скрытый —

Пропела осени стрела

И утомлённо умерла

Душа тоскующей Хариты.

                        _{Москва, 1927} 

 

 

МОЛИТВА <НРЗБ>

 

Я в дому твоём ни разу не был,

Только знаю — Словно вещий луч,

Господи Иисус, Хозяин неба,

Трижды благостен ты и могуч.

 

Всходит хлеб в полях твоих зелёных,

Что не знают каменных оград,

Праведники и святые жёны

Твой возделывают виноград —

 

Сам же ты певучею водою

Во дворе широком, у крыльца,

Овна кроткого лаская поишь,

Мощного и гордого тельца

 

Иль, пронзённые простёрши длани,

Отряхаешь камнями росы

Звёздных яблонь золотые дани

Ты на безупречные весы…

 

Вкруг тебя — поля чистейших лилий,

А над ними, в огненных лучах,

Белые стремительные крылья

Неумолчной музыкой звучат.

 

Вкруг тебя — сиянья золотые,

Голубая даль небесных вод…

И встречают ангелы Марию

У порога дома твоего.

 

Но туда, где дальний дом твой светит

Над дугою Млечного Пути —

Могут только мудрецы и дети

Безбоязненно пройти…

 

Я же — знаю, — вовсе недостоин

Созерцать владения твои —

Низок я, и пьян, и непристоен,

Жизнь мою влачу в земной пыли.

 

Но меня, в стыду моём и тленьи,

Не покинула твоя рука —

Дал ты мне отрадное уменье

Звуки и слова прилежно ткать.

 

И пошёл я, малый подмастерье,

По дорогам Франции моей

В дни народных празднеств и мистерий

Лёгкой песней радовать людей.

 

И молюсь я — ласкового взора

Да не отвратишь ты от меня —

В душу мне, бродяге и жонглёру,

Влей хоть каплю горнего вина,

 

Чтобы мог я в дни, когда чудесней

Всех чудес — весенняя трава,

В честь тебя слагать простые песни

И цветами крест твой обвивать.

                       _{Тифлис, 1927}

 

 

***

 

Ветер плавает вдоль берегов.

Небеса — осенний сад плодовый…

Возовая мякоть облаков

Перезрела — и упасть готова.

 

Круг свершён. Но не устанет море

Порождать для гибели волну

И грядущий день повторит

Тот же самый путь — и отойдёт ко сну.

 

И опять, как вечер, трепеща,

Будет гаснуть, вспыхивать, томиться

И к уничтожению стремиться

Перезревшая моя душа.

                       _{Соловки, 1928}

 

 

***

 

В упорстве самоотреченья лес

Прочь от себя бросал червонных листьев горсти —

И тусклый звон, и заглушённый блеск

Стояли над землею чёрствой.

 

И медленно в прозрачные поля

Телеги уплывали по дорогам,

И парусом большого корабля

Казалось облако на небе строгом…

 

И прошептал насмешливый мой друг

О том, что мир — прекрасная ошибка…

Скользнул цветок из удивлённых рук.

И стали внятными — досель неслышный стук

И мудрой смерти белая улыбка.

                       _{Соловки, 1928} 

 

 

***

 

Ложатся хлопья снега и минут,

Снежинки за снежинкой, год за годом…

Подвластные полярным непогодам

Падут, взлетят — и падая уснут,

 

Безвольные, в сугробах, что растут

Нагих небес под молчаливым сводом.

К Лютеции моей с весны восходом

Так лепестки каштановые льнут…

 

Умолкни, сердце, день субботний празднуй.

Застынь, не воскрешат мечтою праздной

Немые тени погребённых нег.

 

Пусть над моей душою омертвелой

Расстелется ненарушимо белый,

Бесшумный и однообразный снег.

                       _{Соловки, 6 февраля 1929}